Книга Ночь в замке, страница 88 – Вероника Генри

На последнем занятии они готовили рождественское меню: coquilles St Jacques^[70], venison en croûte^[71] и Mont Blanc – дрожащую гору взбитого в пышную пену пюре из каштанов. В завершение урока был запланирован банкет, чтобы отпраздновать успехи и попрощаться. Вскоре в кухне уже упоительно пахло шипящим на сковородках сливочным маслом, пенящимся вином и поднимающимся тестом. Лизмей обнаружила, что уверенно двигается по кухне, берет нужные приспособления, инстинктивно знает, когда сделать огонь побольше или снять что-то с гриля. Она полюбила эту гонку, научилась постоянно прислушиваться к таймеру у себя в голове, пользоваться всеми пятью чувствами, чтобы решить, что делать дальше: надавить большим пальцем на кусок мяса, чтобы оценить, насколько хорошо оно прожарилось, или попробовать на язык крошечную ложечку соуса, чтобы отмерить нужное количество соли.

Когда все было приготовлено, она извлекла из духовки идеальную бриошь, вынула из-под гриля гребешки с сырным соусом и бросила в сковороду с картофелем-фондан еще ломтик сливочного масла.

— Мы уже почти настоящие профессионалы, – со смехом сказала она Марианне, которая работала рядом. Потом нахмурилась. Лицо у Марианны было такое, как будто ее вот-вот стошнит. – Тебе нехорошо?

Марианна слегка дрожала.

— Со мной все в порядке, – сказала она. – Я надеюсь.

Она положила руку на живот и бросила на Лизмей взгляд из-под трепещущих ресниц.

— О боже, – произнесла Лизмей, мгновенно сообразив, в чем дело.

— Я пока еще никому не говорила, – призналась Марианна. – Чтобы не сглазить. Но я почти уверена, что из этого медового месяца мы привезем малыша.

— О дорогая. – Лизмей обняла ее. – По-французски это звучит так романтично. Un bébé en lune de miel.

Она еще некоторое время не выпускала Марианну из объятий, собираясь с мужеством. Она и сама не понимала, какие чувства испытывает. Радость за Марианну с Брэдом, разумеется, потому что они были ужасно милые. Но к ней примешивалось еще что-то. Что-то такое, что, как заноза, засело под ребрами и причиняло боль. Была ли это зависть? Лизмей очень надеялась, что нет. Она считала зависть отвратительной чертой и старалась никогда никому не завидовать. Она некоторое время прислушивалась к себе, пытаясь опознать эти короткие болезненные уколы.

Злость. Это была злость. Потрясенная, она отошла от Марианны, чтобы достать из-под гриля гребешки. Потом посмотрела на пузырящийся сыр и сжала кулаки. Почему она так разозлилась? Ей казалось, она смирилась со своей участью, приняла то, что у нее никогда не будет собственных детей. Она не может злиться на Пирса, ведь это не его вина. Разве можно упрекать его в этом?

Нарезая бриошь, она размышляла о возможных причинах столь резкой внутренней реакции. И вдруг поняла, что у Марианны было то единственное, чего ей недоставало в жизни. Она злилась не из-за малыша. Она злилась из-за того, что у Марианны с Брэдом было то, чего она жаждала, а Пирс упорно ей в этом отказывал.

Секс.

За что он ее наказывает? И почему она не может поговорить с ним об этом? Он отгораживался от нее, исключал из своей жизни, и она только сейчас поняла, какое значение это для нее имеет. Ей хотелось быть желанной, быть любимой, чувствовать себя частью чьей-то жизни, дать выход всему тому, что так долго копилось у нее внутри. Испытывать страсть. А не медленно умирать, увядая без любви.