Книга Ночь в замке, страница 173 – Вероника Генри

— Мне нужно все обдумать, – сказала я отцу.

— Разумеется, – ответил он. – Я бы забеспокоился, если бы ты не стала ничего обдумывать.

Мы развернулись и зашагали обратно к дому. Предвечернее солнце окрашивало крыши в розовый цвет, а огни в окнах пылали оранжевым. Смогу ли я стать вместо Лизмей шатовладелицей? По зубам ли мне это?

Вернувшись, я сразу же поднялась к себе в комнату. С Пирсом и Лизмей встретиться лицом к лицу я пока была не готова, мне нужно было собраться с мыслями. Предстояло решение огромной важности. Не просто предложение работы, а кардинальная перемена стиля жизни. Обязательство, и не в последнюю очередь финансовое, поскольку мне придется вложить в шато все мои деньги. И сотня вопросов, на которые нужно было получить ответ. Сколько мне будут платить? Как будет поделен бизнес?

Я упала на кровать и уставилась в потолок. Коробочка от цепочки, которую я оставила лежать на покрывале, больно уперлась в спину, и я вытащила ее, потом открыла, задаваясь вопросом, зачем Реми подарил мне ее. Был ли это знак любви? Я не смогла удержаться и надела цепочку, когда зашла в комнату перед обедом. Крутя коробочку в пальцах, я чувствовала крохотную белочку в ложбинке между ключицами. А потом заметила засунутую в крышку записочку, сложенную в несколько раз.

Я вытащила ее и развернула дрожащими пальцами. В ней было всего три строчки, выведенные черными чернилами.

Я не знал.

Я никогда бы тебя не предал.

Je t’aime^[136].

Я сглотнула. Правда это или нет? Может, он и в самом деле не знал? Его мать была очень властной и очень целеустремленной. С нее вполне сталось бы попытаться получить желаемое у него за спиной. Может, Реми и взял на себя управление виноградником, но она определенно не собиралась отходить на второй план. Мать всегда была силой, стоящей за троном. Она была королевой и сама решала, кого казнить, а кого миловать.

И он написал «Je t’aime». Было ли правдой и это тоже? Если нет, зачем ему такое писать? Меня охватила острая тоска по нему, по его сильным рукам, по возможности услышать его голос, говорящий мне эти слова, но он был в нескольких сотнях километров отсюда, в Биаррице.

Я снова задумалась над этими словами, пытаясь понять, что они значат для меня. Для нас.

В любом случае они помогли мне принять решение.

В шесть вечера приехала Лилу на своем мопеде. Ее бабушка ложилась рано, и мы сказали ей, чтобы приезжала праздновать вместе с нами, если хочет. Вскоре она уже слушала музыку в салоне вместе с Эди и Гарри, поедая конфеты из коробки «Кволити-стрит», которую привез из Лондона папа.

— Только фиолетовые не бери, – твердо сказала ей Эди. – Это мамины любимые.

Я засмеялась при виде того, как Лилу роется в пестрой жестянке с конфетами в блестящих обертках. На ней была коротюсенькая псевдошанелевская юбчонка и атласный бомбер с грубыми ботинками. Я видела, каким завороженным взглядом Гарри смотрит на нее из-за своего ноутбука. Выглядела она пугающе гламурно, но вскоре уже искала ему у себя в телефоне свои любимые французские группы, и, как только из динамиков загрохотал ее фирменный французский рэп, Гарри одобрительно закивал. И я тоже. Мне нравилось присутствие молодежи. Оно придавало шато особый вайб.

В кухне папа нарезал тонкими ломтиками холодную индейку – для сэндвичей. Как это бывает только в Рождество, наступило то странное время, когда все, кто еще недавно думал, что никогда в жизни не сможет больше проглотить ни кусочка, вдруг обнаруживают, что успели проголодаться. Лизмей делала овощной салат, а Пирс рылся в холодильнике, не зная, что бы такое откупорить.