Книга Писатели и лжецы, страница 39 – Кэрол Гудмэн

Но кто-то же его убил.

Я останавливаюсь на тропинке над виллой Аргоса. Лавиринтос, лабиринт. Мне кажется, что я мысленно пробираюсь по какому-то лабиринту. Отсюда видно плоскую крышу библиотеки, где мы с Аникой любили смотреть на звезды. Я помню, как показывала ей созвездия, которые хорошо знала по маминым рисункам на потолке. Здесь, на этом острове в Эгейском море, звезды казались ближе, словно боги и богини, в честь которых они были названы, могли вдруг очутиться рядом с нами. В эти моменты мне чудилось, что и мама где-то близко. Помню, как рассказывала Анике о своей матери и думала, что она меня поняла, потому что сама боролась с посттравматическим нервным расстройством. Но потом она предала меня: сначала увела Йена, а затем использовала мои откровения в этой своей книжке. Спускаясь по тропинке, я вижу две статуи по сторонам лестницы, ведущей к причалу. Эрида, богиня раздора, поднимает к солнцу золотое яблоко, искушая нас бороться за удачу и славу, а Немезида выставляет свой золотой кинжал, чтобы наказать тех, кто совершает преступления для достижения этих целей. Тропа, ведущая к вилле, проходит между этими статуями. Какая же узкая тропинка, думаю я, спускаясь по ней.

Когда я выхожу на террасу, Оливия и Аника прерывают беседу, подтверждая мое подозрение, что остаток пути они говорили обо мне. Вскоре к нам присоединяются Йен и Элени.

— Вы все можете подождать здесь, а я схожу в библиотеку и вызову полицию, – предлагает экономка.

— Ни черта подобного! Мне самой нужно сделать несколько звонков. – Оливия шагает за Элени на виллу, и мы все следуем ее примеру.

— Держу пари, она хочет позвонить своему агенту, – шепчет мне Аника, – и пожаловаться на то, как ее здесь приняли.

У меня невольно вырывается смешок, и я запоздало прикрываю рот рукой, ужаснувшись и тому, что могу смеяться, только что увидев труп Аргоса, и тому, что Аника еще может меня чем-то насмешить. По глазам Аники я вижу, что она вспоминает, как мы, стоя под дверью в библиотеку Аргоса – святая святых, как мы ее называли, – трусили перед еженедельными собеседованиями и уговаривали одна другую пойти первой.

Аргос вообще внушал нам страх. Даже сейчас, только что своими глазами увидев его безжизненное тело, я не могу поверить, что он не ждет нас за дверью. Когда Элени открывает ее и мы оказываемся в библиотеке, мне кажется, что Аргос здесь повсюду. Его книжные шкафы от пола до потолка заставлены книгами на всех языках, которыми он владел: древнегреческом и новогреческом, русском, английском, итальянском, немецком, французском – и первыми изданиями с автографами мастеров двадцатого века, которых он знал лично. Он мерещится мне среди бюстов греческих философов – Сократа, Платона, Аристотеля, Пифагора, – стоящих за широкими южными окнами. Пожалуй, больше всего он сохранился в большом архитектурном проекте виллы, висящем в рамке на стене напротив рабочего стола. Как-то раз я спросила отца, пробовал ли Аргос когда-нибудь сам писать, и тот ответил, что Лавиринтос и есть его творение. Когда я сидела перед Аргосом за столом, его взгляд иногда скользил поверх моего плеча, и я понимала, что он смотрит на этот чертеж. Теперь мне страшно взглянуть на ту сторону длинного стола: я боюсь, что Аргос все еще сидит там, за своим алтарем, как некий священнослужитель…