Я открываю конверт и сначала смотрю на фотографию матери – молодой и красивой, одетой в старинное золото, как королева, с ясным и безмятежным взглядом; такого выражения на ее лице я никогда не видела. Что же с тобой случилось? Затем я раскрываю письмо, написанное знакомым отцовским почерком, и начинаю читать.
Уважаемый Аргос,
Вы ясно изложили свои условия, поэтому я не буду здесь к ним возвращаться. Мы с Элизабет поговорили, и, хотя бремя вины лежит на Вас, мы согласимся на Ваши условия ради нашей дочери Майи и Вашего обещания отказаться от всех претензий на нее. Хочу, чтобы Вы поняли раз и навсегда: законность этих претензий я не признаю. Вы воспользовались беспомощностью молодой женщины, которую накачали наркотиками и привели в это адское место. Я виню себя за то, что не уберег ее и вовремя не осознал всей глубины Вашей порочности. Я не виню Элизабет (в той мере, в какой она винит себя). Я говорил ей, что на Вас следует подать в суд за изнасилование. Но она убеждена, что Вы воспользуетесь своей властью и состоянием и, что самое страшное, попытаетесь предъявить права на Майю. Я боюсь, что психическое состояние Элизабет – и без того хрупкое после травмы, вызванной наркотиками, которые Вы ей дали, Вашим насилием и последующим блужданием в лабиринте, – не выдержит такого исхода. Кроме того, я поговорил с Клайвом Дэвисом, и он согласился молчать о нашей находке – о лабиринте, следах мистического культа и древних сокровищах, которые Вы объявили своими и скрыли от мира, – при условии, что Вы не будете контактировать с нашей дочерью.
Потому что это наша дочь.
Я понял это в тот самый момент, когда впервые взял ее на руки. Меня не волнуют Ваши притязания на кровное родство; у меня есть более серьезные притязания любви.
Что касается присланного Вами осколка амфоры, я бы посоветовал Вам воздержаться от дальнейших посылок, но слишком хорошо знаю Вашу извращенную любовь к играм. Вы уже добились моего согласия; посылая эти осколки, Вы хотите лишь унизить меня, напомнить мне о том, какой вред Вы нам причинили. Я не могу заставить Вас остановиться. В конце концов, все, что я могу сделать, – это попытаться принять разбитое и сложить из осколков нечто целое.
Джулиус Голд
Я передаю последнюю страницу Анике и Йену и смотрю на них. У них такие же заплаканные лица, как и у меня.
— Мне с самого начала казалось, что причина проблем твоей мамы – в изнасиловании, – сокрушенно произносит Аника. – Когда ты рассказывала о ее клаустрофобии, паранойе и тревожности, мне все это было ужасно знакомо.
— Конечно, все дело в этом, – соглашается Йен.
— И в необходимости скрывать это, – отвечаю я, ощутив всю тяжесть тайны, угнетавшей моих родителей. – Занимаясь живописью, она, очевидно, пыталась справиться с болезнью. Чего я не понимаю, так это почему они так боялись. Конечно, ни один суд в мире не дал бы насильнику права на ребенка.
— При влиянии и деньгах Аргоса? – говорит Йен. – Я не виню твоих родителей за то, что они испугались. Должно быть, они не хотели рисковать потерять тебя.
— Ты же понимаешь, – вмешивается Аника, – это значит, что ты…
— Не смей этого говорить! – останавливаю я ее. – Я не имею к нему никакого отношения!
— Ты совсем не похожа на Аргоса, – соглашается Йен. – Он ублюдок. Неудивительно, что мой отец молчал; он бы никогда не позволил Аргосу забрать тебя у своего друга.
