Книга Писатели и лжецы, страница 117 – Кэрол Гудмэн

— Следственная бригада провела весь день возле Джины, – сообщает он полушепотом. – Элени отказывалась отходить от ямы, пока дочь не поднимут оттуда.

Я окидываю взглядом его пепельно-серое лицо и грязную одежду – ту же, в которой он был прошлой ночью. Он старается не шевелить правой рукой и прихрамывает; судя по всему, за все это время никто о нем не позаботился.

— И ты с ней там сидел, – догадываюсь я.

— Ведь это я нашел Джину, – отвечает он просто и поворачивает ко мне перепачканное лицо. – Я проводил к ней Элени. Не мог же я оставить ее там одну.

— Нет, конечно, ты не мог. Куда они ее сейчас несут?

— Отвезут в лабораторию судебной экспертизы в Волосе. Тела Аргоса и Оливии уже отправили другим рейсом.

— Это хорошо. Не стоит Джине плыть в одной лодке с Аргосом.

На террасе криминалисты останавливаются и торопливо переговариваются шепотом по-гречески с лощеным седовласым мужчиной в темно-синем костюме. Услышав это, Элени поднимает голову и распрямляется, мгновенно превращаясь из сломленной, скорбящей старухи в подобие богини. Она обрывает их беседу несколькими простыми словами, которые понимаю даже я, со своими скудными познаниями в новогреческом.

«Я поеду с ней».

Полицейский в штатском кивает ей, потом следственной бригаде, и те пускаются в долгий путь вниз по лестнице к причалу. Перед тем как последовать за ними, Элени замечает меня и протягивает руку. Я бросаюсь к ней, перебирая в голове слова скорби и сострадания, но она одним взглядом останавливает эти поиски.

— Спасибо, что нашли мою дочь, – говорит она, пожимая мою руку. – Никто из людей не должен оставаться в этом ужасном месте вечно. Теперь она свободна от Эриса… и от Аргоса… и ты, надеюсь, тоже освободишься.

Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, Элени поворачивается и уходит вслед за дочерью к причалу. Аника и Йен встают по бокам от меня, и мы вместе наблюдаем, как вся процессия погружается на яхту, которая затем выходит из гавани на запад, навстречу закатному солнцу, и словно вспыхивает в его лучах погребальным костром Ифигении.

А меня уже ждет местный полицейский офицер.

— Ваши друзья уговорили меня дать вам выспаться, но ваши показания нам нужны как можно скорее, – говорит он по-английски, тщательно подбирая слова. Затем щелкает пальцами, рядом появляется полицейский помоложе и ведет меня в библиотеку.

— Дайте ей что-нибудь поесть! – кричит Аника нам вслед.

— Пусть кто-нибудь из врачей осмотрит у Йена плечо и лодыжку! – кричу я на ходу в ответ.

Мне дают горячего кофе с печеньем и предлагают рассказать обо всем, что произошло на острове за последние трое суток. Неужели так мало? У меня такое чувство, что со времени приезда сюда я прожила несколько жизней. Конечно, история, которую я рассказываю, могла бы составить трехактную греческую трагедию, и так она и выглядит, когда младший полицейский без эмоций и комментариев записывает ее и невозмутимо, как древний писец, делает достойный анагноризиса^[17] вывод: главный злодей пьесы – Сидней. Я жду, что писец-стоик хотя бы спросит: как же вы сразу не догадались? – но единственный вопрос, который он в конце задает, касается моего отца.

— Знал ли профессор Голд о незаконной торговле предметами античного искусства?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Мне вспоминаются слова, которые сказал Анике Сидней. Аника хотела, чтобы я знала: мой отец не по своей вине был вынужден вступить в сговор с Аргосом. И все же ответ – да, он знал, что Аргос незаконно присвоил Свадебную вазу и переслал ему, осколок за осколком. Наследство моего отца…