Книга Писатели и лжецы, страница 107 – Кэрол Гудмэн

Возможно, они шепчутся, передавая друг другу весть о нашем прибытии. «Торопись, – слышится мне, – беги от охотника, как бежали мы, и может быть, какой-нибудь бог сжалится над тобой и превратит в дерево, родник или звезду».

Мне хочется спросить у них: «Неужели наш единственный способ спастись – превратиться во что-нибудь другое?» Мне вспоминается мать – та улыбчивая девушка на групповой фотографии, что стала женщиной, вырастившей меня. Что с ней случилось, что вызвало такие перемены? И зачем она рисовала эти звезды на потолке моей спальни и учила ориентироваться по ним? Чтобы я могла найти дорогу в этом лабиринте?

Если только я действительно нашла ее.

Чем глубже мы уходим по извилистым туннелям в подземелье, тем больше меня беспокоит вопрос, что будет, если я не найду золотое сокровище. У Сиднея кончится терпение, и он убьет меня? Но даже если я найду сокровище, он ведь все равно это сделает?

«Быстрее! Беги! – подгоняют меня женщины. – Будь на шаг впереди охотника, это все, что нам остается».

Их шепот становится все громче и настойчивее.

— Что это за звук? – вдруг спрашивает Сидней.

Я оборачиваюсь, чтобы спросить, не голоса ли призрачных женщин он имеет в виду, но слова застревают у меня в горле: Сидней превратился в такое же привидение, мерцающее теми же жутковатыми цветами, как фигуры на стенах лабиринта. Глаза на ядовито-зеленом лице кажутся огромными темными ямами, а выражение лица исполнено того же ужаса, что и окислившаяся бронзовая маска горгоны на стене виллы.

— Ты… Ты вся горишь! – хрипит он.

Приподняв руку, я вижу, что моя кожа действительно светится желтовато-зеленым блеском. Неужели мы оба такими стали? Затем я смотрю на потолок и чувствую, что моего лица касается что-то мягкое, как пуховка.

— Это светящаяся краска, – догадываюсь я. – Она оседает с потолка и прилипает к коже.

— А что это за звук?

Я прислушиваюсь и понимаю: то, что казалось мне женским шепотом, на самом деле журчание воды.

— Должно быть, подземный источник. Наверное, мы идем к нему. Пошли, – говорю я, словно Сидней из похитителя превратился в моего спутника. Может быть, думаю я, сворачивая на очередной развилке и уже не утруждая себя объяснениями своего выбора, я смогу превратить во что-нибудь другое его, чтобы не превращаться самой.

Пройдя еще три развилки, за каждой из которых шум воды становится все громче, мы подходим к широкой арке. Здесь только один проход, без выбора, это единственный путь. То, к чему вела меня мать, находится за этой аркой. То самое, от чего она сошла с ума? Может быть, я уже прошла за ней и по этому пути. Я дышала подземными испарениями, а фосфоресцирующая краска через кожу впитывалась мне в кровь.

Но если это и безумие, думаю я, проходя через арку, в нем есть определенный метод.

Или, как сказал Аргос, иногда требуется расстроенный ум художника, чтобы разобраться в иррациональном.

Каким-то образом я все же добралась сюда.

Пройдя под аркой, я оказываюсь в круглом зале, наполненном водянистым мерцанием, так что он кажется залитым водой. В центре его – бассейн с зеленой водой, окруженный женщинами такого же цвета, они держатся за руки, а руки их покрыты гладкой чешуей; кожа переливается цветами медной яри, покрытые мхом острые зубы оскалены, как будто они собираются полакомиться своей добычей. Возможно, как раз нами с Сиднеем. Я подхожу к ближайшей зеленой фигуре и касаюсь ее перепончатых пальцев. Это мрамор, говорю я себе, покрытый какими-то биолюминесцентными водорослями. Однако когда я поднимаю взгляд на лицо скульптуры, мне чудится, что я смотрю в глаза окаменевшего древнего существа. Может быть, клетки его тела постепенно покрылись микроскопической эктоплазмой, словно раковиной, а само существо внутри еще живо и спустя тысячи лет смотрит на меня?