Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 191 – Элис Нокс

Предательство, абсолютное, окончательное. Оно заполняло глаза и затмило всё остальное.

Что-то внутри меня разорвалось окончательно, рассыпалось на осколки, резавшие изнутри, не дававшие дышать.

Он умер, думая, что я его убила. Что всё было ложью. Что я ненавижу. И я никогда, никогда не смогу сказать ему правду.

* * *

Двойник отряхнул платье от пыли — мой жест, моё движение, украденное и извращённое, — и посмотрел на статую долго, с головы до ног, словно оценивая завершённую работу.

На губах играла довольная, удовлетворённая улыбка.

Потом развернулся к нише, где стояла я, и взгляд встретился с моим сквозь узкую щель в гобелене.

Серебристо-зелёные глаза смотрели с триумфом, и в них плескалось что-то тёмное, хищное, что заставило холод разлиться по спине новой волной.

Форма начала таять.

Лицо поплыло, черты смазались, как акварель под дождём, контуры расплылись, и тело вытянулось, стало выше, шире, плечи расправились, и через несколько мучительных секунд передо мной — перед статуей Морикая — стоял Дориан в своём настоящем обличье.

В костюме из изумрудного бархата, расшитом золотом, переливавшемся в лунном свете. Корона из живых ветвей и цветов венчала голову, и на лице играла та же довольная усмешка.

Он посмотрел на статую, склонил голову набок, словно любуясь.

— Как давно я хотел это сделать, — произнёс он негромко, и голос дышал глубоким удовлетворением, почти негой. — Сотни лет ждал момента. Двести лет планировал, искал способ. Сотни лет он был занозой в моём боку, камнем в сапоге, что натирает, не позволяя забыть о себе ни на секунду.

Он обошёл статую медленно, провёл длинными пальцами по застывшей щеке, по серым губам, навечно замершим в последнем слове.

— Во времена старых войн он погубил не одну мою армию, — продолжил он задумчиво, словно рассказывал старую сказку. — Резал без разбора, без жалости, как и положено Карателю Двора Тьмы. Тысячи моих воинов пали от его руки. Целые батальоны стирались в пыль, когда он выходил на поле боя.

Усмехнулся, и звук вышел довольным.

— Но времена изменились. Войны кончились. А он... он остался прежним. Опасным и непредсказуемым даже под гнётом проклятия.

Дориан наклонился ближе к застывшему лицу, посмотрел в каменные глаза.

— И слабым. Потому что полюбил. — Голос стал мягче, почти нежным. — Любовь делает всех слабыми, предсказуемыми и лёгкими.

Он выпрямился, развернулся к нише, где стояла я, и подал небрежный, властный знак рукой.

— Выводи её, Талвинор. Пусть полюбуется на свою работу.

Путы ослабли мгновенно, растаяли, как дым, и я рухнула на колени, не в силах стоять. Руки Талвинора подхватили под локти — жёстко, без церемоний, — вывели из ниши за гобелен, поставили на ноги перед статуей.

Перед Морикаем.

Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него — на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, — и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.

Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.

Что всё — каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь — было ложью.

И я не могу ему сказать правду. Никогда.

Крик вырвался из груди — долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.