Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 18 – Элис Нокс

— Понятно?

Секунда замершего времени.

Мы стояли, сжимая руки друг друга, глядя в глаза. Два хищника, два проклятых существа, оценивающих силу противника, пытающихся понять, кто опаснее.

Потом он рассмеялся.

Низко. Хрипло. Искренне.

Звук прокатился по собору, отразился от сводов, вернулся эхом. Живой, тёплый, неожиданный в этом мёртвом месте.

— Боги и демоны. Может, ты и правда спасёшь меня.

Пробормотал он, качая головой, и улыбка осталась. Настоящая, широкая, кривая, преображающая резкое лицо, делающая его почти... человечным.

Пауза. Улыбка стала острее, но в ней появилось что-то, похожее на уважение.

— Или прикончишь первой. В любом случае, будет интересно.

Он отпустил мою руку (внезапно) и отступил на шаг, давая пространство, воздух, возможность дышать без его жара, давящего на меня.

Повернулся и направился в глубь собора, махнув рукой небрежно, не оглядываясь:

— Идём. Покажу, где будешь спать. Ты выглядишь полумёртвой.

Он остановился у края алтаря, обернулся через плечо, и усмешка вернулась.

— Без обид.

Я смотрела ему вслед. На широкую спину, на крылья (живое шелестело мягко, мёртвое скрежетало с каждым движением, болезненно), на то, как он двигался, слегка прихрамывая на левую ногу.

Что я только что сделала?

Заключила сделку с фейри. С существом, проклятым, опасным, способным убивать без колебаний, как он убил палача на площади. Одним движением, без раздумий.

Существом, которое спасло меня.

Я посмотрела на свою ладонь. Там, где его рука сжимала мою, кожа была красной, словно обожжённой его жаром. Или это просто моё воображение рисовало то, чего не было?

Я выдохнула долго, дрожаще. Туман растворился в холодном воздухе. Закусила губу от пульсирующей боли в ногах и пошла следом, заставляя себя не отставать, не показывать, как тяжело даётся каждый шаг.

В глубину собора. К Морикаю. К моей новой тюрьме.

Или убежищу?

Время покажет.

Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Просто шёл — широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным — скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.

Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.

Он не показывал её. Но я видела.

Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?

Часть меня — глупая, мягкая часть, которую я ненавидела — хотела спросить. Предложить помощь.

Остальная часть — разумная, выжившая — напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.

Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.

Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.

Не покажу слабость. Не ему.

Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох — зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко — магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.