Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 17 – Элис Нокс

Тишина растянулась (долгая, тяжёлая, давящая) и я начала думать, что он откажется, что это условие было слишком, что я переступила черту.

Когда он заговорил, голос был тихим, будто имя причиняло физическую боль, вырывало что-то из груди:

— Морикай.

Пауза. Он сглотнул, и я увидела, как напряглась его челюсть.

— Меня звали Морикай. Когда-то. Давно.

Звали. Прошедшее время. Как будто тот, кем он был, умер, и остался только этот. Проклятый, одинокий, прячущийся в руинах.

Что-то кольнуло в груди. Не жалость, не совсем, но что-то близкое, неприятное, нежелательное.

Не привязывайся. Используй его, как он использует тебя. Это просто сделка. Ничего больше.

Я оттолкнула чувство, запихнула глубже, туда, где оно не могло помешать.

Протянула руку. Ладонь вверх, открытая, честная. Грязь под ногтями, ссадины на запястьях, дрожь в пальцах. Всё видно, всё обнажено, но я не прятала.

— Тогда у нас сделка, Морикай.

Он смотрел на мою руку долго, слишком долго, изучая её, словно это была ловушка, западня, что-то опасное, чего нужно бояться.

Потом (так медленно, что я почти усомнилась, сделает ли он это) накрыл её своей.

Большая, горячая, покрытая шрамами ладонь поглотила мою полностью, и жар пульсировал, просачивался сквозь кожу, почти обжигал, оставляя ощущение, что его прикосновение выжгло след, который останется даже после того, как он отпустит.

Пальцы сжались. Крепко, почти до боли, удерживая, не давая отдёрнуть руку.

— Сделка. Но знай, ведьма: если попытаешься сбежать, я найду. Где бы ты ни спряталась, в каком лесу, в каком городе, в какой проклятой дыре. Найду и верну.

Повторил он, и голос был низким, гулким, как клятва, данная перед богами.

Он притянул меня ближе (одним рывком, неожиданным) пока я не оказалась в дюйме от его груди, пока вновь не почувствовала жар, исходящий от него волнами.

Металлическое серебро потемнело, и на секунду (короткую, пугающую секунду) чернота поглотила его полностью, оставив только бездонную пустоту, в которой не было ничего человеческого, ничего живого.

Потом серебро вернулось, но что-то во мне сжалось от увиденного и похолодело.

Что он такое?

— Если попытаешься предать, я убью. Медленно. Болезненно. С удовольствием. Заставлю умолять о смерти, но не дам её, пока не насыщусь твоими криками, пока не выпью каждую каплю твоего страха.

Прошептал он, и в голосе прозвучало что-то нечеловеческое, древнее, первобытное.

Его дыхание обожгло мою щёку, слова просочились под кожу, въелись в память.

— Понятно?

Я не отводила взгляда, не позволяла себе дрожать, хотя каждый инстинкт кричал: беги, беги, пока можешь.

Но бежать было некуда.

Я сжала его руку в ответ (так же сильно, игнорируя вспышки боли от ран на запястьях) и позволила губам растянуться в улыбке, холодной и острой.

— Кристально. Но если ты попытаешься причинить мне вред без причины, нарушишь условия, клянусь всем тёмным и забытым: я найду способ. Найду способ разбудить каждый труп в этом лесу, в этой земле, под этими камнями. Заставлю их разорвать тебя на куски, пока ты жив и чувствуешь каждый укус, каждый разрыв плоти.

Ответила я, и голос вышел тверже, чем я чувствовала.

Я наклонилась ближе (насколько могла, насколько позволяла его хватка) и прошептала, вкладывая в слова всю ненависть, что накопилась за три дня в клетке: