Книга Ловелас. Том 5, страница 107 – Илья Взоров

Адвокат почты дёрнулся было возразить, но судья поднял ладонь.

— Разрешаю. Только по существу, мистер Миллер.

Я встал, обвёл взглядом эту дюжину лиц — и заговорил.

— Дамы и господа присяжные. Я не стану утомлять вас спорами о нравственности — у каждого из вас она своя, и слава богу. Я хочу напомнить вам об одной вещи, которая делает весь этот процесс, при всём моём уважении к суду, уже решённым.

В тысяча девятьсот сорок шестом году Верховный суд Соединённых Штатов рассмотрел дело «Ханнеган против журнала „Эсквайр“». Почтовое ведомство тогда точно так же пыталось отозвать у журнала лицензию второго класса — на том самом основании, что содержание казалось чиновникам недостаточно полезным, недостаточно нравственным, недостаточно солидным. И Верховный суд вынес решение. Единогласное.

Я сделал паузу, чтобы слово «единогласное» осело.

— Суд постановил: генеральный почтмейстер не является цензором. Чиновник почтового ведомства не имеет права решать, какое издание служит общественному благу, а какое нет, и на этом основании лишать его почтовой лицензии. Вкус чиновника — не закон. Отозвать лицензию можно лишь в одном случае: если издание признано непристойным. Но признать его таковым может только суд — присяжные, такие как вы, — а не государственный клерк.

Адвокат почты вскочил:

— Протестую! Свидетель занимается правовой агитацией…

— Отклонено, — сухо обронил судья. — Свидетель ссылается на действующий прецедент Верховного суда. Это уместно. Продолжайте, мистер Миллер.

Я кивнул и продолжил:

— Ни один суд в этой стране не признал «Ловелас» непристойным. А значит, по закону, по решению высшей судебной инстанции государства, почта не имеет права лишать нас рассылки. Сегодня они пришли за мной — за журналом с фотографиями. Но подумайте, дамы и господа: если мы позволим чиновнику решать, что нам читать и что нам получать по почте, — где он остановится? Завтра он сочтёт «вредной» неугодную газету. Послезавтра — книгу. Затем — письмо с мнением, которое ему не по душе. Что, собственно, мешает ему вскрыть его и прочитать? Свобода печати, записанная в Первой поправке, либо защищает всех — и приятных, и неприятных, — либо не защищает никого.

Я обвёл их взглядом ещё раз — и пожилого чернокожего присяжного, сидевшего так прямо, задержал на полсекунды дольше. Уж он-то, подумал я, лучше прочих в этом зале знает, что бывает, когда государство решает, у кого какие права.

— Я прошу вас не об одолжении. Я прошу вас поставить в этом вопросе точку. Раз и навсегда. Подтвердите то, что уже сказал Верховный суд: почта возит письма и журналы, а не судит их. Решите это дело так, чтобы ни мне, ни любому другому издателю в этой стране больше не пришлось доказывать очевидное и снова бороться за почтовую лицензию. Спасибо.

Я сел. В зале стояла тишина. Аарон рядом еле заметно, одними уголками губ, улыбнулся — и я понял, что мы своё дело сделали.

* * *

К китайскому Новому году я подготовился основательно. Раз уж Мэрилин просила прийти во всём красном — я выполнил просьбу с размахом: заказал у портного на бульваре Уилшир красный шёлковый смокинг, глубокого винного оттенка, с чёрным атласным лацканом. И, по уже сложившейся традиции, надел его прямо на голое тело — так оно сидело лучше, да и образ выходил тот самый, мой фирменный дьявольский, который публика уже знала и ждала.