Книга Сто жизней Сузуки Хаято 1, страница 88 – Мария Дубинина, Сора Наумова

— Ты себя убьешь, – мягко, но упрямо сказал он и взял покалеченную руку в свои ладони. – Тебе надо остановиться хотя бы на сегодня. Ты молодец. А я…я был неправ, признаю.

— Хорошо тебе говорить, вундеркинд, – буркнул Хаято и едва не прикусил язык. Следовало лучше следить за своей речью, к счастью, Ишинори или ничего не заметил, или решил не замечать. – Значит, вот что ты говорил учителю про меня?

Ишинори еще держал его руку в своих, потупив взгляд, а на него это не похоже.

— Винишь меня?

— Виню, – не стал спорить Хаято. И руку свою забрал.

— Ты еще слишком слаб после болезни, ты не можешь требовать от себя большего. Прислушайся к течению своей ки. Чувствуешь? Она в беспокойстве, а это верный путь к безумию.

— Я не сумасшедший.

Хаято начал заводиться, ничего не мог с этим поделать. Человек перед ним вызывал слишком противоречивые чувства, и когда они сталкивались, привязанность и отторжение причиняли куда большую боль, чем какие-то там ссадины и синяки.

Солнце опускалось все ниже, и вот последние кроваво-красные отблески легли на волосы Ишинори, заливая их снежную белизну, делая неузнаваемым. Чужим. Кто же он для Хаято: друг или враг? Или, может, Хаято все же сошел с ума, просто никак не мог этого принять?

Ишинори неловко кашлянул и сказал нарочито бодро:

— Через три дня в деревне Хара будет праздник. Учителя позвали провести обряд освящения земли и дать предсказание на год. Мы все идем с ним. Ты тоже.

Он давно договорил, а Хаято все стоял, как громом пораженный. Он помнил тот праздник в Харе, помнил, как они втроем шли за учителем, чтобы перенять у него опыт. Очередное совпадение, но в этот раз у них на одного человека больше, да и сам Хаято не тот, что раньше.

— Хаято?

В ушах зашумело. Хаято казалось, он потерял опору и летит сквозь время и пространство – туда, откуда начался обратный отсчет до трагедии. Да, все началось именно с праздника в деревне Хара, просто раньше Хаято не понимал, что происходит прямо на его глазах. А теперь он знал, к чему готовиться.

Но помогло ли это ему?

Нет.

— Хаято? – снова позвал Ишинори, и на мгновение Хаято почудился не красивый юноша в светлых одеждах, а замызганный ребенок, из-за худобы выглядящий даже младше своих семи или восьми лет. – Ты меня слышишь?

Он заставил себя кивнуть, и наваждение схлынуло. Они все еще стояли на тренировочной поляне Хаято возле поверженного в бою чучела, и ощущение неконтролируемого полета – или падения – сменилось невероятной тяжестью и усталостью.

— Мне надо отдохнуть, – тихо сказал Хаято и прошел мимо, чуть задев плечом. Если у Ишинори и были вопросы, он предпочел промолчать.

Оказавшись в домике, Хаято достал из своего сундука бумагу и письменные принадлежности. Рука немного тряслась, когда он обмакнул кисть в растертую тушь и нанес первый нервный штрих. Даже забыл про неудобства, которые по первости причинял устаревший способ письма. Привыкшие к карандашу пальцы едва справлялись с кистью, и разобрать каракули на первых страницах было сложно даже ему самому, но сейчас черточки, жирные в начале и плавно сходящие на нет на концах, легко ложились на чистый лист, пусть бегло, не особо красиво, но уже поспевая за мыслями пишущего.

Хаято продолжал вспоминать…

* * *

Впервые он узнал, что такое злость, когда оказался на улице. Ярость была столь сильна оттого, что смешана с обидой и непониманием. Его выгнали! После смерти родителей в их доме поселилась семья тетки, а им лишний рот был ни к чему, своих насчитывалось аж шестеро. Хаято отправили к родственникам в другую деревню, но и там мальчишка оказался не нужен – а ведь он все-все умел! Стирать, готовить, мог таскать воду из колодца, работать в огороде, да и к мужским делам по хозяйству был с раннего детства пристроен. Но нет. Хаято остался за порогом, когда осень уже наступала на пятки и ночи становились все прохладнее. Где жила теперь его старшая сестра, вышедшая замуж позапрошлой весной, он понятия не имел – муж увез ее, и семья не стремилась узнать, как она там поживает. Двое погодок утонули в раннем детстве, а больше братьев и сестер у Хаято не было. Соседи сплетничали, что на его матери лежало проклятие, потому и неохотно общались и с ней, и с ее супругом. Что уж говорить про единственного выжившего ребенка. Так, толком не войдя во взрослую жизнь, Хаято остался один-одинешенек.