Книга Завет Влюбленных, страница 127 – Софья Хейдекраут

Ей хватило бы сил на тёмный столп энергии. На несколько. Она могла бы попытаться ещё раз уничтожить Иварта и его монстров, его армию, не оставив и следа — лишь росчерки пепла на выжженной земле, где никогда не вырастут цветы.

Сталь Ифритов в руке была тяжела — не весом, а ответственностью, будто вплавленной в эфес, в идеально ровные грани и рассекающее остриё. Эту сталь нужно заслужить, как говорил ей Кьеран.

Нигма не знала, почему Иварт не приказал забрать у неё оружие: кинжал нашёлся в ящике трюмо, словно забытый нож для писем. Она поджала под себя босые ноги, крепче сжимая рукоять и игнорируя подкатывающую к горлу тошноту — предчувствие беды.

Ей приходилось убивать. Хладнокровно или на горячке эмоций. Мысль об этом ужасала, заставляя внутренности стынуть, пока едкая желчь подкатывала к гортани, разливаясь тошнотворной горечью. Ей казалось, что собственный яд, приправленный страхом, разъест её всю, выльется из глазниц, сквозь плотно сомкнутые губы.

— Нужно всё закончить, — шептала она в сгущающихся сумерках: розовых и лиловых, почти кровавых, льющихся и растекающихся по земле вязким пятном. Или то воображение, помноженное на груз ответственности?

Нигма не была уверена, что её плечи выдержат, не переломятся, как она вся — сломается на первом и последнем шаге. Бойни, схватки, погони — на открытом поле войны легче ненавидеть, легче совершить то, что немыслимым казалось, невозможным.

Нигма должна быть сильной. Как Меланта. Как Конрад. Как Илина и Раук, как Анка и как Кьеран, защищающий Иветт. Она должна.

«Тогда почему ты до сих пор этого не сделала?»

Ярость прокатилась по всему телу Нигмы, вздымаясь в каждом позвонке, пульсируя в голове и обжигая лицо жаром. Она ненавидела Иварта за то, что его поступки не позволяли относиться к нему однозначно, выкрасить его образ одной чёрной краской и навсегда забыть его голос, ощущение крепкого предплечья под пальцами, его улыбки, уклончивые ответы и тревогу, таившуюся на дне его глаз.

Нигма долго не могла понять, что же царапало её изнутри с того момента, когда она впервые явилась к Иварту, — словно наваждение. Оказалось, это чувство терзало не её одну. Но это гнетущее беспокойство, отдающее гнилью, могло быть связано с Джоанной. Мало что другое имело значение для них обоих.

Она нащупала под покрывалом кинжал и сжала всё ещё тёплую рукоять. Ощущение было отвратительным.

«Скоро», — говорил ей Иварт. «Сегодня», — подумала Нигма.

Ложка дрожала в пальцах. Джоанна сжала их сильнее, но тремор всё равно был заметен. Съеденная каша встала поперёк горла, подкатывала обратно, и Джоанна боялась, что выплюнет весь этот завтрак, обед, ужин — всё слилось в одно, размывая границы между днями.

Она готова была удавить себя за эту слабость, изрезать на куски, но и это подобие мощи не сравнилось бы с той силой, что сорвалась с цепей на поле боя и взмыла в небо, порождённая скверной, похоронив под камнями причину войны, жажду власти и силы.

Круг должен был замкнуться, стерев в порошок кости и плоть. Они должны были стать прахом.

Ложка противно звякнула о чашку с кашей. Джоанна съела лишь половину. Она смотрела на позолоченный край, водила по нему большим пальцем, поджав губы.

Лучше бы она умерла там, под камнями.

— Я знаю, о чём ты думаешь.