Книга Искра. Чужая земля, страница 126 – Ирина Савицкая

— Спи, маленькая, — Алиса провела рукой над ее головой, и свет снова полился, забирая болезнь, унося жар, оставляя только усталость и здоровье.

Девочка зевнула и закрыла глаза.

Младенец.

Алиса подошла к нему с замиранием сердца. Он лежал так тихо, так неподвижно, что она боялась дотронуться. Но посох пульсировал ровно — не тревожно, а спокойно.

Она положила руку на крошечную грудь.

Толчок. Еще один. Сердце билось — слабо, но билось. Свет хлынул в последний раз — и погас.

Посох в руке потускнел, стал обычным деревом. Теплым, но не светящимся. Алиса покачнулась и чуть не упала — силы кончились, будто их выпили до дна.

Алиса открыла дверь.

— Живы, — кивнула Алиса. — Все трое.

Толпа взорвалась криками. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то смеялся. Мать повисла на шее у мужа, который наконец-то ожил, задвигался, задышал.

Алиса вышла на крыльцо.

Ноги подкашивались, руки дрожали, в голове гудело. Но на душе было светло — так светло, как не было никогда.

Лева сел рядом, прижался теплым боком.

Алиса смотрела на этих людей — своих людей — и чувствовала, как внутри растет что-то новое. Не просто надежда. Уверенность. Сила. Знание.

Она — хранительница. И она справится.

Мать влетела первой, замерла, увидев детей. Потом взвизгнула, кинулась к ним, затискала, зацеловала.

— Живы... живы... Господи, Двуединый, спасибо...

Отец стоял в дверях, смотрел на Алису. В глазах его было что-то странное. Не благодарность — страх пополам с благоговением.

— Вы... — начал он. — Вы как это?

— Травы, — коротко ответила Алиса. — Старые рецепты.

— Таких трав не бывает, — тихо сказал он.

Алиса посмотрела на него. Потом на толпу за его спиной. Все смотрели на нее. Фекла — с ужасом и обожанием. Пахом — с открытым ртом. Спиридон — хмуро, но без осуждения. Михай — спокойно, как будто так и надо.

— Бывает, — сказала Алиса. — Просто вы не знали.

Она пошла к своему дому, чувствуя спиной десятки взглядов.

Посох в руке был теплым. Очень теплым.

Ночь после исцеления детей выдалась беспокойной.

Не той беспокойной, когда просто не спится — а той, тягучей, зыбкой, когда сон подкрадывается, касается век и тут же отступает, оставляя после себя только усталость и странное, щемящее чувство, будто что-то должно случиться.

Алиса ворочалась на кровати. Сбитое одеяло сползло на пол, подушка скомкалась, но дело было не в них. Она не могла найти положение, в котором камень на груди не давил бы. А он давил. Горел. Пульсировал в такт сердцу, но быстрее, тревожнее, будто пытался сказать что-то важное — то, что словами не передать, только ощущением, только дрожью под кожей.

Она прижимала к нему ладонь, гладила пальцами теплый камень, шептала: «Тише, тише, я здесь», — но он не унимался. Он звал. Куда-то. Зачем-то.

Лева не спал.

Он сидел у двери, как статуя, и смотрел в темноту. Шерсть на его загривке стояла дыбом — не от страха, от сосредоточенности. Иногда он тихо рычал. Не на кого-то конкретного, не на звук или шорох — а просто так, в пространство, будто разговаривал с тем, кого Алиса не могла ни увидеть, ни услышать.

— Что там? — спросила она шепотом.

Голос прозвучал хрипло, царапающе в ночной тишине.

Лева обернулся.

И Алиса замерла.

В темноте его глаза горели зеленым. Но не обычным кошачьим — не тем, который она видела сотни раз, когда кот провожал ее до башни или караулил мышей у амбара. Это было другое. Глубокое. Древнее. Почти человеческое — если вообще можно назвать человеческим взгляд, в котором плескалась вечность.