Книга Искра. Чужая земля, страница 124 – Ирина Савицкая

— Привыкай, — сказал ему Михай, протягивая кружку. — У нас тут так.

— Вижу, — усмехнулся Лютобор. — Шумно.

— Это хорошо. Живые значит.

Они чокнулись.

Алиса подняла свою кружку, оглядела всех — своих, чужих, новых, старых. Лева на коленях урчал, как трактор.

— За нас! — сказала она.

— За нас! — заорали все.

Пир продолжался до утра.

Утро после пира выдалось тяжелым.

Алиса открыла глаза и поняла, что голова ее находится где-то отдельно от тела и категорически не желает с ним дружить. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошка и забыла убрать за собой.

— Больше никогда, — прохрипела она.

Лева, дремавший в ногах, открыл один глаз и посмотрел на нее с выражением глубокого скептицизма. Мол, ты это говоришь каждое утро после каждого пира.

— Врешь, — сказала Алиса. Положив голову на подушку и закрыв глаза.

Кот согласно моргнул.

За дверью послышались крики.

Алиса вздрогнула, выныривая из полудремы. Лева рядом поднял голову, уши его насторожились, в желтых глазах мелькнуло беспокойство. Кричала Фекла — громко, надрывно, не своим голосом. Так кричат только тогда, когда случается непоправимое.

— Барыня! Барыня, беда!

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Алиса вскочила, натягивая тулуп прямо на рубаху — некогда застегиваться, некогда думать. Посох сам прыгнул в руку, будто ждал этого момента. Теплый, живой, пульсирующий тревогой в такт ее сердцу.

Она выбежала во двор.

Холодный воздух обжег легкие, снег захрустел под ногами. Уже светало, но небо висело низкое, серое, давящее. Во дворе собралась толпа — человек двадцать, все смотрели в одну сторону, туда, где стоял один из новых домов.

Женщина стояла на коленях в снегу.

Прямо посреди двора, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме своего горя. Она выла — тонко, страшно, по-звериному. Рядом топтался мужик, бледный как полотно, губы его тряслись, руки болтались плетьми. Он пытался что-то сказать, поднять жену, но та не слушала — только выла и раскачивалась, зарывая пальцы в снег.

Спиридон стоял у дверей дома, хмурый, сжатый, как пружина. На лице его застыло выражение, которое Алиса видела однажды — когда он рассказывал о жене и сыне. Смерть. Он узнал ее запах.

— Что случилось? — Алиса подбежала, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.

Фекла обернулась. Лицо ее было залито слезами, глаза красные, опухшие.

— Детки, барыня... — голос ее срывался, она хватала воздух, как рыба на берегу. — У новых, у переселенцев... трое деток слегли.

Она схватила Алису за руку, вцепилась мертвой хваткой.

— Горят, мечутся, дышат тяжело. Мать ревет, отец сам не свой. Велену искали — нету. Ушла куда-то в лес, еще вчера. А без нее мы... мы не знаем, что делать. Барыня, помогите! Вы же... вы же теперь с посохом, вы же в храме были, вы же...

Алиса замерла.

Посох в руках нагрелся. Сильнее, чем обычно — так сильно, что стало горячо даже сквозь рукавицу. Белые узоры на древке вспыхнули, задвигались, заплясали, и в груди Алисы что-то отозвалось — глубоко, древне, неотвратимо.

Страх. Предвкушение. Ужас перед тем, что придется делать. И где-то под всем этим — тихий, уверенный голос, похожий на шум леса: «Ты выбрала жизнь. Теперь живи. И давай жизнь другим».