Книга Искра. Ледяное Пламя, страница 2 – Ирина Савицкая

Мила.

Ей было пять. Светловолосая, голубоглазая, с ямочками на щеках — точь-в-точь как у матери. Она была единственным светом в этой проклятой жизни, единственным, что еще дышало теплом в ледяном доме, где даже воздух казался пропитанным горечью.

Когда отец бил Влада, она пряталась под столом и плакала — тихо, сдавленно, чтобы не привлечь внимания. А когда отец бил ее — редко, но случалось, — Влад бросался вперед, закрывал собой, принимал удары на спину, на плечи, куда придется.

— Я защищу тебя, — шептал он ей, гладя дрожащими пальцами по ее волосам. — Никто тебя не тронет. Я вырасту и стану сильным. И тогда… мы уйдем отсюда. Далеко. Туда, где нет пьяниц и где всегда тепло.

Она засыпала, прижимаясь к нему, а он смотрел в темноту, и клятвы рвались из груди — горячие, отчаянные.

Клялся всеми богами, которых не знал. Клялся силами, в которые не верил. Клялся, что вырвет их обоих из этой тьмы.

Но он не сдержал клятву. Орден Пламени забрал его в двенадцать лет.

Они пришли вечером — в плащах с вышитыми языками пламени, с лицами строгими, как каменные изваяния. Инквизиторы. Проверка. Поиск детей с даром. Кто-то донес: «У фон Торна сын видит то, чего не видят другие. Чувствует ложь. Знает, когда ему лгут».

Это была правда.

Влад всегда чувствовал ложь — как холодок по спине, как дрожь под ложечкой, как вкус железа во рту. Мать говорила, что это дар от бабки, которую когда-то сожгли за колдовство. Отец за такие слова бил — кулаками по губам, чтобы замолчала.

Инквизиторы посмотрели на него, задали несколько вопросов — коротких, колючих, как иглы. Переглянулись. Кивнули.

— Пойдешь с нами.

Мила повисла на нем, кричала, плакала, цеплялась за рукав так отчаянно, будто от этого зависела ее жизнь. Он отрывал ее маленькие пальчики, по одному, и сердце рвалось пополам.

— Я вернусь, — сказал он. — Я вернусь за тобой.

— Обещаешь? — всхлипнула она, глаза красные, щеки мокрые от слез.

— Обещаю.

Ее лицо — заплаканное, испуганное, но все еще светящееся той самой материнской теплотой — было последним, что он видел, уходя из дома.

Оно снилось ему потом годы. Снилось, когда холодные стены монастыря давили на плечи. Снилось, когда наставники вбивали в него дисциплину, как гвозди в доску. Снилось, когда он учился не чувствовать боль — ни физическую, ни душевную.

Но клятва… клятва осталась. Даже если он ее нарушил.

Школа Ордена.

Четыре долгих года — четыре бесконечных круга чистилища.

Здесь не знали уроков, лишь испытания. Их не учили — их ломали, чтобы вылепить заново то, чем они должны стать. Школа была не храмом, а кузней, где пилили и шлифовали характеры до кристаллической остроты. Тела закалялись болью, дух терзал унижения. Их укладывали спать на шершавые доски, словно жизнь сама превратилась в грубое дерево. Баланда, которой кормили, источала запах гнилых овощей и прогорклого масла, против которого отвернулись бы даже голодные дворняги. Проступок любого размера карался одинаково жестко: плетью по спине, неделей заточения в темном карцере, куда солнце заглядывало лишь в редкие мгновения своей всепрощающей слабости. Слабость же наказывалась мгновенно — новобранцы становились мишенями для жестоких издевательств старослужащих.

Но Влад сумел устоять. Он постиг главное правило школы Ордена: жалость здесь умирает вместе с первой слезой, верность слову тут ничего не значит, ибо выжившие остаются лишь те, кто способен умереть внутри себя каждый раз, когда били, подняться тогда, когда приказывали встать.