Ведущая дождалась, пока у Эмили не иссякнут все силы. Пока она не встанет в дверях своей квартиры, привалившись к дверному косяку. Пока Финансистка не начнет всхлипывать, тяжело дыша и заливаясь слезами.
— Чтобы сейчас выжить, – произнесла Ведущая, – вам нужно воспользоваться лестницей.
Весь свет в квартире Эмили был выключен. Она оттолкнулась от двери и медленно побрела по зеленым стрелкам. Машина, скорей всего, уже уехала. Ее убьют в «Кристо». Или отправят в тюрьму.
И тут…
В дальнем конце коридора послышались тяжелые шаги. Эмили не нужно было даже оборачиваться, чтобы посмотреть, кто или что это. Она и так это знала.
— Шоу! – позвал низкий голос.
Это был шериф. Он пришел за ней.
Не имея никакого выбора, отчаянно желая выжить, Эмили, слыша за спиной мерный стук тяжелых ботинок, бросилась к лестнице. Распахнула дверь и, так крепко хватаясь за металлические перила на поворотах, что заболели пальцы, во весь дух помчалась по промышленного вида лестнице. Думая только об одном: главное – не упасть. Отчаянно перебирая ногами. Отчаянно жалея о том, что не может сейчас изменить те этапы своей жизни, которые привели ее к этому моменту.
Оставив позади десять пролетов, Эмили остановилась, чтобы перевести дыхание. Подергала дверь, ведущую на пятидесятый этаж, и обнаружила, что та заперта.
— Шоу! – рявкнул шериф Мичем. Казалось, будто его голос доносится одновременно и сверху, и снизу – отовсюду. Эмили продолжила спуск, вскоре добравшись до сорокового этажа. Сверху по-прежнему доносились уверенные шаги шерифа.
Потребность быть кем-то – вот что сейчас по-настоящему двигало Эмили. Вот что гнало ее вниз по лестнице «Кристо». Потребность быть кем-то, у кого всего больше. А если быть по-настоящему честной, то быть кем-то, у кого так много всего, что он может позволить себе наплевать на других. Кем-то вроде Линдси Блэкстоун.
Или Софии.
Они с Софией были абсолютно одинаковы. Они заслуживали друг друга.
Эмили одолела уже половину пути вниз. Половину! И заставила себя еще быстрей перебирать ногами.
Она обязательно должна добраться до самого низа. Ей нужно сбежать отсюда.
— Шоу! – опять выкрикнул шериф.
Понедельник, 00:42
Пентхаус: Кукловоды
Я смотрю на мониторы, наблюдая, как Финансистка отчаянно пытается добраться до выхода.
Я знаю это чувство. Когда ты находишься в тюрьме, внутри тебя бьется отчаяние, пытаясь подтолкнуть тебя, пытаясь дать тебе силу, необходимую для того, чтобы вырваться на свободу.
Вспоминаю все свое пребывание в ЦСС и ту ночь, что далась мне тяжелей всего из всех остальных ночей. Это была ночь перед нашим побегом. Я сидела на своей койке, обхватив колени руками.
— Ты что, не веришь мне? – спросил тогда Дэвид. – Не веришь, что я вытащу тебя отсюда?
— Верю, конечно же, – ответила я. Я не сомневалась, что он вытащит меня оттуда. Но в тот момент сказала ему: – Но… Почему мне сейчас еще хуже?
Через минуту Дэвид ответил:
— Ты чувствуешь себя хуже, потому что у тебя есть надежда. Надежда – это свет во тьме. Она способна направлять нас, вести за собой в самые мрачные моменты. Но она также и показывает нам, что скрывает тьма. Все то, чего мы предпочли бы не видеть. Так что до тех пор, пока не сбудется то, на что мы надеемся, наши мечты так и будут вихрем крутиться у нас внутри, будоража нас, не давая нам покоя.
Вот почему я позволяю Финансистке спуститься на шестьдесят лестничных пролетов. Вот почему я улыбаюсь чуть шире каждый раз, когда она делает очередной шаг. Я хочу, чтобы у нее была надежда. Я хочу, чтобы это чувство росло у нее в груди по мере приближения к входной двери.
Это томительное, будоражащее чувство… Предвкушение того, о чем все мы любим вспоминать, что вновь и вновь дарит тебе все тот же затаенный восторг. Завернутые в праздничную бумагу подарки под рождественской елкой… Любимый человек, медленно, очень медленно наклоняющийся к тебе, его теплое дыхание на твоем лице, его губы, которые уже почти касаются твоих губ… Аромат твоего любимого блюда, доносящийся с твоей тарелки, сладкие и острые специи, вкус которых ты уже заранее ощущаешь на языке…
Каждый шаг Финансистки похож на каждую из тех ночей, что я провела, лежа без сна на своей койке, слушая крики и ругань из соседних камер и молясь о спасении. Свободе. Любви. Уважении.
Я хочу увидеть выражение ее лица, когда она поймет, что у нее не будет ничего из этого. Ни сейчас, ни вообще никогда.
Когда она поймет, что все потеряно.
Когда поймет, что у нее нет никакого выбора. Что ее жизнь больше не в ее власти.
Да. Я вижу Эмили Шоу. И точно знаю, что она сейчас чувствует.
Я вижу, как она выходит с лестницы в вестибюль.
И вот сейчас…
Я отберу у нее всякую надежду.
