Книга Дедушка влюбился, страница 95 – Юрий Поляков

В начале 1991-го Ельцин, уже председатель Верховного Совета РСФСР, вступил в окончательную схватку за власть с Горбачевым. Тот в очередной раз не внял совету мудрой Раисы Максимовны, рекомендовавшей мужу устроить неугомонному сопернику автомобильную катастрофу с летальным исходом, пышными похоронами по первому разряду и урной в Кремлевской стене, где покоится прах многих неприятных персонажей, вроде Розалии Землячки. Однако наивный Горби решил ограничиться увечьями, молвив в ответ:

— Я должен остаться в Истории чистым!

— Останешься дураком, – резко бросила жена, покидая ложе, она увлекалась в ту пору Эдуардом Шеварднадзе, как политиком, разумеется.

И оказалась права.

Но вернемся к Мите. В преддверии решающей битвы Борис Николаевич объезжал большие трудовые коллективы страны. Совершенно случайно из-за нелетной погоды и спешных изменений в графике он оказался на том самом богом забытом «почтовом ящике», куда сослали Кувандыкина. Предприятие было не людное и не передовое, но, как пелось в советском шлягере: «Каждый человек нам интересен, каждый человек нам дорог…» После краткой речи о том, что после обуздания агрессивно-послушного большинства и устранения красно-коричневой угрозы социализм обретет-таки второе дыхание, человеческое лицо, а прилавки рухнут от изобилия, Ельцин под бурные и продолжительные аплодисменты сошел с трибуны – в народ. И тут к нему, отпихнув верного Коржакова, подскочил лохматый человечек в телогрейке и вытертых джинсах. Он сгибался под тяжестью висевшего на плече диктофона величиной с чемодан – так выглядел первенец отечественной портативной звукозаписи.

— Борис Николаевич, – пришепетывая, спросило существо, выставив вперед микрофон размером с гранатомет, – что вы можете сказать об увеличении северных надбавок?

— В два раза! – не моргнув глазом, брякнул Ельцин.

— В два? – ахнули труженики, толпясь вокруг и желая пожать руку бывшему кандидату в члены Политбюро, который ездит теперь на работу в автобусе.

— В три! – наддал народный любимец и вдруг узнал Кувандыкина. – Митяй, ты, что ли?

— Я… – чуть не заплакал от радости ссыльный корреспондент.

— Здесь? Эка, парень, тебя уконтропупили! Из-за меня?

— За вас.

— А ну-ка – дыхни! Хм… «Андроповка»?

— Угу.

— Лучком закусывал?

— Ага.

— Эко ж тебя снизили. А ну, пойдем!

Они зашли в директорской кабинет, откуда выставили всех посторонних, включая руководство завода. Ельцин махнул рукой, и тут же был принесен большой металлический контейнер.

— Это мой ядерный чемоданчик, – многообещающе ухмыльнулся будущий президент.

Коржаков откинул крышку: внутри переносного холодильника теснились покрытые изморозью литровые бутылки с синей надписью Аbsolut, напиток неведомый в здешних краях.

— Ну, Митяй, за нашу победу!

…В августе 1991-го Кувандыкина вызвали в Москву, в «Останкино», где для него завели специальную редакцию «Общечеловеческих ценностей», но поскольку никто не знал, что это такое, делать ему ничего не приходилось, он просто являлся на работу, сидел в кабинете с видом на пруд, чутко ожидая, когда позвонит «вертушка» и родной голос Коржакова ласково скажет: «Дмитрий Васильевич, машина за вами вышла. Борис Николаевич ждет…» И вскоре черный лимузин с проблесковым маячком, пронзительно воя, нес журналиста в Кремль или в Завидово. Случалось такое нечасто, иногда раз в квартал, а то и реже, но первый президент свободный России почему-то любил выпить именно с Митей, жалуясь ему, как трудно искоренять сталинский коммунизм и реформировать монстра планового хозяйства, выдавливая из советского народа по каплям тоталитарного раба. Особенно гаранту нравилось наблюдать, как собутыльник, постепенно пьянея, глупеет буквально на глазах, а в конце концов падает лицом в царские разносолы. Тогда президент победно усмехался и говорил с удовлетворением: