Книга Дедушка влюбился, страница 199 – Юрий Поляков

В тот момент, когда из театра донесся дребезжащий звонок, судя по всему, третий, появилась Инна, она была в фисташковом трикотажном платье, идеально облегавшем фигуру, зеленых босоножках-сабо, на шее изумрудная косынка, повязанная как у стюардесс. Некоторое время она, хмурясь, выискивала меня в толпе, смотрела на часы, недоумевала, снова оглядывала безнадежных театралов, пытавшихся штурмом взять двери, так как пронесся слух, будто раздают контрамарки на стоячие места. Наконец я сам подошел к ней и спросил гнусным голосом:

— Девушка, у вас нет лишнего билетика? Он все равно не придет…

— Нет… Отстаньте… Это ты? Вот дурак! – Она уставилась на мое кашне в горошек. – Давно пришел?

— Порядочно.

— Бежим, а то опоздаем!

Мы едва успели купить программку с красным квадратом в углу (привет от Малевича, как я теперь понимаю) и на свои места в партере пробирались, тревожа расфуфыренную публику. Мне показалось, в креслах сидят те же самые торгаши, что и на концерте Окуджавы. Одного лысого толстяка в велюровой курте я точно узнал, только теперь к нему жалась брюнетка в отличие от прежней блондинки.

На сцене без занавеса и кулис была нагорожена какая-то мебель, антикварная вперемежку с тонконогими полированными ничтожествами 1960-х, а в глубоком кресле сидел задумчивый актер Вилькин и многозначительно молчал. Зрители начали поощрительно хлопать, мол, давай, пора уже, начинай! Исполнитель еле заметно покачал головой, мол, что за быдло сюда ходит – не дают артисту в образ войти.

— Посмотри назад, – шепнула мне Инна. – Видишь, мужик в том ряду? Это Любимов. Сейчас он мигнет фонариком, и начнется.

— Ты что, часто здесь бываешь? – ревниво спросил я.

— Да, раньше часто.

— И с кем же?

— Какая теперь разница.

— Никакой… – буркнул я в ответ: самому мне прежде на Таганке бывать не доводилось.

Но вот Любимов, седой грузный человек с обвисшими щеками, моргнул фонариком, и Вилькин занудил:

— «…В июле Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку…»

Измученные конфликтом между бескорыстием отцов и жилищно-бытовым мещанством детей, мы шли вниз к Яузским воротам, потом сели покурить в садике перед Домом научного атеизма, особнячком с шестью колоннами, и заспорили о спектакле.

— Знаешь, я не поняла, – созналась Инна. – Если они все такие честные и скромные, то почему живут в огромных квартирах, которые только идиот не разменяет?

— За преданность делу коммунизма, наверное, дали… – беззлобно пошутил я.

— У нас в дамский зал ходит Ида Марковна – очень старая большевичка. Так вот, у нее в каждом ухе по три карата и на пальце – пять. Это тоже за верность партии выдавали?

— Ну не знаю… – Я достал пачку «Шипки» и закурил.

От крепчайших армейских сигарет я отвыкал постепенно: сначала «Прима», теперь вот «Шипка», дальше я планировал, если начну зарабатывать, перейти на тридцатикопеечную «Яву» с фильтром в мягкой пачке.

— Дай затянуться! – Стригунья отобрала у меня сигарету и поднесла было к губам.