Онлайн книга «Дедушка влюбился»
|
— Видимо, героическая глупость, совершенная в молодости, опустошает, – предположил я. Времени до встречи с Шурином оставалось много, и я зашел в книжный магазин, где «воздух пьянее, чем наркотик» (Гумилев). Студент-заочник Литературного института Валера кивнул мне как постоянному покупателю. Сюда, по моим наблюдениям, ходят примерно те же люди, что смотрят наш «АРТ-канал», некоторые, в доковидные времена, узнавая, со мной здоровались, вступали в разговор, оценивали недавние сюжеты, просили убрать с экрана Поленова и Клизмина. Я улыбался, мол, начальству виднее. Иные, особенно наблюдательные, сожалели, что я реже стал появляться в эфире. Отчасти это правда: Манана и Грандов, похоже, заключили пакт о постепенном выдавливания меня из сетки, но пока главным оставался Дон, их заговор был бесперспективен, так, мелкие пакости и трепка нервов. Но теперь… Человек, работающий на ТВ говорящей головой, обречен на узнавание, хотя кто-то, приветствуя на ходу, принимает тебя за знакомца, чье имя просто вылетело из головы. Тут важно не зациклиться на своей исключительности и понимать: ты, в сущности, тот же «крем в желтой упаковке», про который с утра до вечера трындят по ящику, и поэтому люди сразу видят нужные тюбики в аптечной витрине, а тебя, убогого, идентифицируют на улице. Перестанут крутить рекламу, и народ будет мазаться другой натиркой. Завтра ты перестанешь появляться на экране, и тебя забудут, как девушку по вызову. — Как ученье? – спросил я Валеру. — Нормально, – ответил он, приподнимая замызганную маску. — Кто ведет семинар? — Базилевский. — Ну и как он вам? — Полный идиот, – оценил студент своего мастера. — И графоман, – добавил я, углубляясь в книжные теснины. Недалеко от входа я увидел в большой коробке книги, недавно купленные у населения, разучившегося читать, их еще не расставили по полкам. Сверху лежало подарочное, в супере, худлитовское издание «Кола Брюньона» 1984 года в блистательном переводе Лозинского с дивными иллюстрациями Кибрика. Как я люблю эту вещицу Ромена Роллана о старом мебельщике, бабнике и лукавом философе Кола! Он бродит по родной Бургундии, по жуткому семнадцатому веку и вспоминает с печальной усмешкой свою невеселую жизнь. Точно такая же книга, добытая еще в армии, есть у меня дома, но куда-то задевалась. Я не удержался и раскрыл повесть. Вот она, глава «Ласочка», то самое место, где юный Кола благородно и безвозвратно оплошал, как и я… «И вот (дурак!) я не посмел ее взять. Какая-то глупая совесть во мне проснулась. Я слишком любил ее, мне было больно думать, что она окована сном, что со мною ее тело, но не душа, что моей гордой садовницей я овладею предательски. Я оторвался от счастья, я разомкнул наши руки, наши губы, все те узы, которые нас оплели. Это было нелегко: мужчина – огонь, женщина – пакля, мы оба пылали, я дрожал и пыхтел, как тот старый дурак, который победил Антиопу. Наконец я восторжествовал, то есть убежал. Тридцать пять лет спустя я краснею от мысли об этом. Ах, глупая молодость! Как хорошо думать, что ты был так глуп когда-то, как это освежает сердце!» Каково?! Смигнув с ресниц слезу, я заглянул на третью сторону обложки: всего сто пятьдесят рублей! Даром. Боже мой! Если бы у меня была машина времени, я бы, набрав здесь полный мешок книг, переносился с ними в начало восьмидесятых, когда люди тряслись над каждой прочитанной газеткой, рваной оберткой, даже над использованным горчичником, складывали все это аккуратными стопочками, перевязывали шпагатом, трепетно взвешивали и, накопив 20 килограммов, бежали в пункт приема макулатуры, получая взамен заветный талон, дававший право на покупку Есенина, Дрюона, Шукшина, Зощенко, Паустовского, Дюма… И тут появляюсь я, как Дед Мороз с мешком гостинцев, обхожу друзей и дарю им невероятные дефициты – вот они теснятся теперь на полках, невостребованные: Мандельштам, Лорка, Пастернак, Заболоцкий, Белый, Сологуб, Сименон, Ле Карре, Агата Кристи, Флеминг… А вот вам Ахматова в Малой серии «Библиотеки поэта». Когда-то я украл, не удержавшись, такую же из полковой библиотеки, а теперь пять серых одинаковых томиков стоят на стеллаже, как бойцы в шеренге. |