Книга Дедушка влюбился, страница 131 – Юрий Поляков

— Постараюсь, если эфира не будет. А кто же поет Бесс?

— Есть у меня один паренек – контртенор. Уникум!

— А почему Гершвин? Вроде после Сирии все на отечественный репертуар перешли.

— Ну, любит наш министр джаз. Он вообще у нас мужик художественный. Видел, как танки в парке «Патриот» вальс танцуют?

— Нет.

— Посмотри обязательно! – И генерал двинулся дальше.

Длинные фалды при ходьбе ритмично вспархивали, подброшенные мощным движением армейских ягодиц. Если завтра война, он поведет свой образцовый оркестр в бой, размахивая дирижерской палочкой, как Суворов шпагой.

…В армию Парфенова мне не писала, если не считать одной-единственной открытки. «Ведь у женщины прошлого нет, разлюбила – и стал ей чужой» (Бунин). После той ночи в студенческом общежитии я ходил за Милой как привязанный, и она изредка дарила мне свои античные стати. Одна беда: Парфенова привыкла со своим тренером к роскошной по тем, советским меркам жизни – кафе-мороженое, концерты, такси, так как машины у меня, понятно, не было. Стипендии категорически не хватало, отец два-три раза выручил, а потом сердито сказал, что он не касса взаимопомощи. Тут снова позвонила Инна и позвала в Ставрополь на конкурс «Стрижамент». Гонорар мы с Милой прокутили в «Метелке» на Новом Арбате. Дальше – больше: директор салона-парикмахерской предложил мне ставку «специалиста по ногтевому сервису», на работу можно не ходить, надо отращивать волосы и по первому зову выезжать на смотры и конкурсы, а их в нашей широкой стране – не сосчитать.

Я, конечно же, согласился. Появились деньги: 105 рэ в месяц – зарплата плюс гонорары и премии, да еще некоторое время я получал «степуху» – сороковник, но недолго, так как на лекции и семинары заглядывал редко. Когда я входил в аудиторию, профессор Богохульский делал изумленное лицо и восклицал: «Явление Христа народу» или «О, возвращение блудного сына! Кого бы нам на радостях зарезать? Пожалуй, Шуринова!» Тот вскакивал и отвечал на вопрос, слушая одним ухом подсказки своей Ленки, она уже второй семестр сидела с ним за одним столом.

— Ладно, – кивал веселый преподаватель. – Вам, Петр, три, а Ершовой – пять…

Любознательный Кот выяснил, откуда у Георгия Васильевича такая странная фамилия. История интересная: отец его Василий Серафимович Богуславский был обычным приходским батюшкой в Калуге, но, повздорив со священноначалием, ушел в обновленческий раскол, служил в Храме Христа Спасителя, в том самом, что стоял на месте бассейна «Москва» и был передан большевиками в пользование Живой церкви. Позже неугомонный иерей вовсе расстригся и, дав объявление в газете, стал Богохульским. Словно оправдывая эту боевую фамилию, он мотался по Советскому Союзу с популярными атеистическими лекциями про манипуляции попов, у которых Богородицы плачут на иконах водопроводными слезами, а образы обильно мироточат с помощью аптечных спринцовок. Кроме того, разоблачитель печатал разносные статьи в «Безбожнике», а позже защитил диссертацию о массовой фальсификации мощей, подвергшихся ревизии специальной комиссии Наркомпроса. Закончил расстрига свой бурный век в мерзлом окопе под Москвой, записавшись осенью 1941-го в ополчение.

Сын, унаследовав фамилию, острословие и темперамент отца, в богохульстве замечен не был. Наоборот, когда в аудиторию приходили из комитета комсомола, чтобы зазвать добровольцев для участия в ежегодной «Антипасхе», он иронически усмехался, мол, охота вам такими глупостями заниматься. А Шурин однажды видел, как профессор выходил из Елоховской церкви и широко крестился, поворотившись на паперти лицом к храму. Георгий Васильевич был разведен и, по слухам, приглашал зрелых аспиранток к себе в гости, на Разгуляй, чтобы без помех «поработать над корпусом текста». Студенток он демонстративно не замечал, считая их несмышлеными девчонками.