Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 45 – Дмитрий Овсянников

— С тобой мое чувство. И впереди – твое свершение. Оно под силу только тебе, мой верный рыцарь. Иди вперед, и да сопутствует тебе удача.

В тот же вечер Врубель принял предложение профессора Прахова. Теперь ему предстояло ехать в Венецию и провести там зиму.

Решение было принято, но Врубель оставался печальным. Никто не знал и не мог понять, что происходило в его душе. Нет, не разлука с Эмилией тяготила молодого человека. Его не покидало смутное, тяжелое предчувствие грядущей утраты. Оно поселилось в нем еще до отъезда из Киева и с тех пор не хотело отступать. Изгнать его не помогали ни мечты о лучшем, ни чтение, ни работа, даже самая вдохновенная. С этой печалью, скрыть которую оказалось невозможным, он приехал к родным – Врубель-старший нес службу в Харькове, и Михаил, прежде чем отправиться в далекое путешествие, навестил отца.

Тот, увидев сына не в самом бодром состоянии духа и не добившись объяснений, истолковал все по-своему. Молчун и философ в очередной раз представился ему мятущимся человеком без ясной цели в жизни. Про таких говорят: ни богу свечка ни черту кочерга. Не понимая, чем опечален сын, старый офицер привычно попытался призвать его к дисциплине, пусть и не армейской. Забавно, но именно дисциплину Врубель-старший разглядел в поведении молодого художника в первую очередь.

— За обедом ты ни разу не притронулся к вину, – заметил отец. – Помню, в студенческие годы ты был менее воздержан!

— Всему свое время, – спокойно ответил художник. – И вину, и кутежам. Я уже пережил и то и другое, довольно! И щегольство тоже.

— Это видно. Одет ты весьма и весьма скромно.

— Другого мне и не нужно. Впредь мне предстоит работа, и чем более усердная, тем лучше.

— Это радует, – кивнул отец. – Но ответь мне, Миша, на следующий вопрос.

— Я слушаю, папа.

— Лето ты провел в Киеве.

— Да. Прекрасный город.

— Осень тоже.

— Ты же знаешь, я трудился над реставрацией старинного храма и хорошо заработал. И продолжаю трудиться.

— Погоди, – взъерошил усы отец. – Не перебивай! Мой вопрос в том, когда ты собираешься оканчивать Академию! Ведь ты еще не получил диплом. Чем ты собираешься подтверждать свою профессию?

— Я уже занимаюсь ею, папа. Я принят своими коллегами, а они не просят документов. И ни один из них не назвал бы меня amateur.^[8]

— Да, но с официальной точки зрения! Ведь тебе осталось совсем немного, не так ли?

Художник не ответил. Он думал о своем, и в этих мыслях не оставалось места ни для одной бумаги – сколь угодно важной.

Врубель не желал делиться своими чувствами ни с кем. Разве что с возлюбленной – но той не было рядом. Да и нечего было сказать Эмилии прямо сейчас, когда разлука уже началась, а путешествие, после которого многому следовало измениться, еще нет.

* * *

Вместе с Врубелем в Венецию Прахов отправил одного из учеников Мурашко – Самуила Гайдука. Профессор выбрал его в товарищи столичному художнику не случайно. С первых дней в Киеве Врубель и Гайдук вместе работали над росписями в Кирилловском монастыре и прекрасно знали друг друга, но дело было не только в этом.

На первый взгляд Гайдук во многом походил на Врубеля. Это было заметно и в его особенном прилежании, и в не по-здешнему тихом, молчаливом нраве киевлянина. В последнем Гайдук даже превосходил своего старшего товарища – если Врубеля можно было назвать молчуном, однако способным легко разговориться, то Гайдук слыл самым настоящим тихоней. В работе он подолгу созерцал, как будто впитывая нечто, доступное одному ему, затем быстро запечатлевал образ. Говорил Гайдук всегда по-русски, почти никогда не переходя на забавный малороссийский говор – на нем киевлянин только пел, впрочем, пел неизменно тихо, себе под нос.