Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 118 – Дмитрий Овсянников

— Всего каких-то двадцать минут, Александр Антонович. Ведь это незначительно.

— Скажите мне, дорогой Михаил Александрович, – строгим голосом проговорил Риццони, не отрываясь от холста. – Сколько нужно времени, чтобы подготовиться к работе над картиной?

Врубель называл нужное время.

— За то время, на которое вы только что опоздали, вы бы успели подготовиться дважды, – сухо продолжал Риццони.

Врубелю оставалось только молча признавать, что его новоявленный воспитатель прав.

— Двадцать минут опоздания в день. – Риццони говорил совершенно спокойно, время от времени поворачивая к Врубелю лицо, и тогда его светло-голубые глаза на мгновение загорались. – Час в три дня. Почти два с половиной часа в неделю! Недурная арифметика, не так ли, дорогой Михаил Александрович? За это время можно написать небольшой этюд! Но вместо этого время утекает – незаметно, безо всякой пользы! И это только за счет незначительных опозданий, дорогой друг! И если бы все ограничивалось только опозданиями! А лишнее время на обеде в тратториях? Ведь там счет идет на часы, не так ли? Я, само собой, не призываю вас отказываться ради живописи от обеда, но у всего есть предел.

Со вздохом Врубель принимался за работу. Риццони продолжал неторопливо распекать его – тем временем кисть в руке старика неуловимо выписывала морщины на лице очередного католического монаха.

— Иные коммерсанты говорят: «Время – деньги!» Так вот, скажу я вам, Михаил Александрович, эта фраза ошибочна. Время невозможно накопить и сохранить впрок. Вот потерять – запросто, хоть ежеминутно! Поэтому и выходит, что время – дороже денег. Цените его, употребляйте на собственный творческий труд! На то, что не сделает никто, кроме вас!

Закончив разгромную речь, Риццони продолжал трудиться как ни в чем не бывало. Врубель, как мог, следовал его примеру.

И чудо не заставило себя ждать – заказы, еще осенью полученные от Мамонтова, начали выполняться с поразительной быстротой. Риццони только улыбался и одобрительно кивал, весело поблескивая глазами.

— Я говорил о времени не ради старческого брюзжания, Михаил Александрович, – поделился Риццони за ужином. – Всех учат писать и рисовать, учат работать, а рассудок человека неосознанно для него самого воспринимает творчество как некую повинность и сопротивляется ей. Такова человеческая природа.

— Мне кажется, Александр Антонович, что одной лишь дисциплиной здесь не обойтись, – осторожно возразил Врубель. – Рассудок, или тело, или все вместе рано или поздно потребуют отдыха. И хорошо, если не взбунтуются при этом!

— Верно, – кивнул Риццони. – Поэтому своевременным отдыхом пренебрегать нельзя. Но все хорошо в меру. Я же добавлю еще одну деталь, о которой обычно не задумываются. Она связана с самим творческим поиском, в чем бы он ни выражался.

Врубель приготовился слушать. Риццони выдержал паузу и заговорил:

— Дело в том, что многие, да что там многие – все талантливые люди способны воплотить нечто уникальное. И поделиться этим. Когда они не делают этого – не важно, по какой причине, будь то лень или же неуверенность в собственных силах, – они как будто обкрадывают многих. Обкрадывают на ту самую невоплощенную, не донесенную до людей картину или пьесу, роман или стихотворение. Конечно, речь здесь не идет о буквальном воровстве, но люди не получат того, что могло бы сделать их жизнь хоть немного лучше. Об этом не стоит забывать! Особенно тогда, когда чувствуете лень или неуверенность в себе. Мы, художники, не подневольные работники, не исполнители заказов. Мы демиурги, пускай и в пределах своих сил. Мы творим, как сотворены мы сами!