Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 115 – Дмитрий Овсянников

Деревоногий смотрел на Йеруна в упор и глумливо хохотал, показывая неровные гнилые зубы. Он принялся шевелить ногами, как будто силился переступить, повернуться к человеку передом, но с каждым движением лодки, заменявшие чудищу башмаки, уходили в черную жижу и едва не опрокидывались, не находя опоры. Откуда-то набежали крохотные человечки; они приставили к краям разбитой скорлупы лестницы, влезли вовнутрь, втащив за собой столы, лавки и бочонки. Вскоре они уселись пьянствовать прямо внутри чудовищного тулова-скорлупы. Один из них, в рясе монаха, сбросил турецкий флаг и поднял другой, с изображением волынки, вроде той, что украшала вывеску таверны «Ab ovo». Другая, только побольше, волынка сменила кувшин на голове деревоногого. Она напоминала ощипанную гусиную тушку без головы. Ее трубы растопырились во все стороны, наподобие крыльев и ног гуся. Волынка отвратительно шевелилась, точно была живой, сама собой дудела из трубы, похожей на обрубок гусиной шеи, из остальных почему-то громко пускала ветры. Вокруг нее пустились в пляс безобразные мелкие бесы. «Сюда, мастер Йерун, сюда! – звали они. – Выпей с нами!»

По маслянистой поверхности черного озера точно по льду катились санки, кто-то бежал на коньках. То тут, то там поверхность прорывалась, и чернота, утробно чавкая, заглатывала людей.

Со всех сторон потянулись сухие ветви деревьев – безжизненные, лишенные коры и листьев, они все же были живыми, даже более живыми, чем обычные растения. Они змеились, растопыривали ветви и шарили, шарили повсюду, скребли крючковатыми пальцами сучьев, как будто искали кого-то и никак не могли найти. Йерун не сомневался, что чудовищным деревьям нужен он, художник Йерун ван Акен, ни с того ни с сего заглянувший в глубины ада. Он замер, бормоча молитвы, немея от ужаса и отвращения. Лапы-ветви едва не касались его, но всякий раз тянулись мимо. Одна коряга, самая гадкая, больше похожая на высохшую человеческую руку, зацепилась за рукав его рубахи, с силой потянула за собой, но лишь оторвала лоскут и, извиваясь, исчезла во мраке. Другая разевала широкое дупло с зубчатыми краями и лязгала ими перед самым лицом Йеруна, как будто старалась укусить его.

По правую руку художника из ниоткуда возникли колесная лира, арфа и лютня – каждый инструмент был высотой с одноэтажный дом. Голые люди, тощие, как скелеты, жуками ползали по ним, стараясь извлечь звуки музыки. Один человек, не удержавшись, повис на струнах арфы. Струны тут же оборвались под тяжестью тела, но в следующий миг срослись обратно сами собой, пронзив тело несчастного и зазвучав его агонией.

С полсотни душ столпились внизу, у подножия дьявольской арфы. Они вытолкнули вперед тощего коротышку. Тот, не удержавшись, упал ничком, и тогда Йерун разглядел, что на ягодицах человека нарисован нотный стан. «Ну что ж, приступим, дети мои!» – рявкнул чудовищный альраун, похожий на кусок сырого мяса без кожи. Он взмахнул короткими лапами, и люди затянули песню нестройно и зловеще – кажется, заупокойную.

Где-то вдали двигались многочисленные отряды каких-то темных фигурок – невозможно было разглядеть, человеческих или бесовских. Они трубили в рога, щетинились баграми, алебардами и копьями. Дальше них вздымались черные, охваченные багровым пламенем, стены домов. Удушливое облако гари расползалось все дальше и дальше – оно грозило закрыть все небо. Боже правый, да было ли здесь небо? Черный купол, глухой и непроницаемый, как крышка гроба над погребенным заживо…