Книга Уходя, закройте двери, страница 123 – Екатерина Соболь

Каждое слово было правдой. От рыданий я вся сотрясалась. На секунду я поверила, что даже сердце Гудвина можно растопить, что любовь победит все. Но потом он тихо вздохнул и погладил мою щеку.

— Хороший ход, молодец. Играешь до конца. Ты добьешься в жизни успехов, я это точно знаю.

И тогда я поняла, почему в волшебном мире продолжали открываться двери, даже когда я о нем не помнила. Я открывала двери для Гудвина, чтобы он вернулся домой. Из этого счастливого мира – в несчастливый, но зато там были мы с мамой и Евой. Рискуя своим счастьем, и гордостью, и деньгами, мы идем навстречу тем, кого любим. Иногда в ответ они целуют нас на закате. А иногда убивают в темном подъезде.

Гудвин знает все – кроме главного. Он не знает, что плохо толкать детей. Что нельзя оставлять детей одних, если они порезались. Не знает, что уйти навсегда и не прощаясь не значит освободить. А значит, он не знает ничего. Любовь подслеповата, она совершает ошибки, но ее отсутствие слепо на оба глаза. Когда-то мой отец любил рисовать красивые здания, но это время прошло. Он не узнает любовь и красоту, даже если они будут прямо у него под носом.

Я видела: в этот раз больше никаких полумер, никаких долгих разговоров. Слезы сползали по щекам, соленые, горячие. Я давилась ими, меня трясло. Снова попыталась вырваться, отец снова придавил меня к ступеням. В подъезд никто не заходил. Уже слишком поздно, все давно легли спать. Столько лет спустя снежинка нашла меня. Отец предпочел бы, чтобы я все забыла еще в тот день, пятнадцать лет назад, и никогда больше не могла попасть в волшебный город, но у меня было еще два шанса. Взгляд отца говорил, что третьего не будет. Я дернулась, пытаясь уйти от снежинки, которую он настойчиво пихал мне в руку, и с абсолютной ясностью поняла: он правда считает, что не сделал ничего плохого. Выйдет отсюда, откроет с помощью артефакта дверь в наш – мой – его город, а я…

Скрыть преступление не так трудно, как кажется. Особенно там, где нет свидетелей.

— Ну все, все. Ты хорошо развлеклась, но…

Он вложил снежинку в мою дернувшуюся руку, сжал мои пальцы вокруг нее и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Игры закончены.

Вот они, волшебные слова, которые не договорил Антон.

Снежинка разбилась, осколки впились мне в руку. Я не представляла, что это будет так больно – точно как в тот момент, когда я порезала в детстве руку о ее подлинную версию. Только сейчас папа еще и сжимал мой кулак вокруг нее, глубже вдавливая в кожу осколки. Второй рукой он зажимал мне рот, оставляя только мычание от моего дикого, отчаянного крика. Если бы хоть кто-то мог прийти мне на помощь, если бы хоть кто-то меня услышал хоть в одном из миров. Но меня слышал только Гудвин, и ему было все равно.

Кожу резали осколки, я не чувствовала ног, в затылке ужасно болело. Мое тело, начиная от руки, разлеталось сияющими голубыми искрами – но в реальном мире я от этого не исчезала. Обычное тело из плоти и крови оставалось нетронутым, исчезало только прекрасное волшебство, которое спасло меня в тот день, давным-давно. Разлеталось голубыми искрами. Все мои силы, вся моя память о том, что было со мной в волшебном городе, исчезали, изглаживались, будто их никогда и не было.

Юсуф знал, что так и будет. Юсуф знает все, а вовсе не Гудвин. Вот почему он попрощался со мной навсегда. Но прежде, чем забыть обо всем, я кое-что вспомнила. Настоящие артефакты, не шалуны, действуют долго – и прежде, чем артефакт памяти растаял внутри вместе со всей моей магией, он подарил мне одно, последнее воспоминание. То, чего я никогда бы не узнала, если бы не артефакт, – слишком много времени прошло.