Книга Двери больше не нужны, страница 123 – Екатерина Соболь

Я потянула руку вперед, туда, где размазанно, как сквозь матовое стекло, виднелись книжный шкаф и дешевая новогодняя елка. Повинуясь моей руке, из воздуха проступила темно-синяя дверь. Приоткрылась.

Папа с трудом поднялся на ноги. Дотащился до двери, подозрительно потрогал сияние. Оно не обжигало.

— В чем подвох? – настороженно спросил он. – Она меня убьет?

— Если бы я хотела тебя убить, я бы сделала это здесь.

Он бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла: папа не сомневается, что магия этого места и правда уничтожила бы его, если бы я того захотела.

— И куда она ведет?

— Куда хочешь. Не забудь чемоданы.

Папа подобрал их, не отпуская меня взглядом, словно думал, что я брошусь на него, как собака. В эту минуту не осталось больше никого, кто любил бы его и кому он был бы нужен. Какое наказание может быть хуже?

Я смотрела, как он уходит. Он не тянул – боялся, что я передумаю его отпускать. Некоторые вещи не меняются: много лет назад он так же покинул меня в этой комнате, отправляясь жить дальше. Тогда он сбегал от меня в волшебный мир из реальности, сейчас наоборот. Но было и еще одно различие. Сейчас я тоже готова была оставить его позади. Рана, которую он нанес мне в тот вечер, затянулась. Наказанная девочка со щенком больше не обязана ждать помилования в углу. Она может выйти.

— Прощай, папа, – сказала я.

Огромные чемоданы, которые он крепко держал, казались призрачными, как и все вокруг нас. «А ты не пойдешь?» – спросил бы кто-нибудь другой, но я слишком хорошо знала отца. Он вовсе не хотел, чтобы я шла за ним. Ну, хоть не стал притворяться.

Папа шагнул за дверь, не оглядываясь. Синее марево поглотило его, дверь растворилась, и все предметы в комнате замигали – как лампочка, готовая погаснуть. Стало нечем дышать, и вот теперь я наконец поняла, о чем говорил Вадик: ощущение, будто стремительно теряешь кровь, только этого не заметно. Я заморгала, пытаясь сосредоточиться. Дверь. Я должна открыть ее для себя и уйти.

Эта комната, мерцающая синими искрами, сейчас казалась по-настоящему волшебной, а не мрачной, как в моих воспоминаниях.

— Спасибо, – тихо сказала я.

Сила этого сияния дала так много, чудес для меня больше не осталось, я давно превысила лимит, но… Нужно ведь бороться до последнего, верно? И никогда, никогда не сдаваться. «Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал Юсуф. Логика говорила, что просить бесполезно, но мое несчастное влюбленное сердце…

— Пожалуйста, – прошептала я, едва слыша свой голос. Все предметы казались призраками самих себя. – Спаси его. Я так скучаю. Пусть мне ни в чем больше никогда не повезет, только спаси его.

Я опустилась на колени, упираясь в пол, который тоже вдруг показался зыбким. Меня душили слезы, плескались внутри, но вдохнуть достаточно глубоко, чтобы заплакать, уже не получалось.

Рядом что-то пронзительно, тонко звякнуло, я зажмурилась – вот сейчас мир и рухнет, я не успела выбраться, – но с елки просто упала снежинка. Та самая: мамина любимая елочная игрушка, которая тем вечером разбилась, а здесь осталась в виде смертоносного артефакта. Ее и быть-то здесь не могло, отец потратил этот артефакт, чтобы лишить меня силы и памяти, но сейчас снежинка опять была целой. Лежала на полу и сияла яростным, ослепительным синим светом. Ее форма казалась пугающе четкой – видно было каждый лучик, каждую кружевную деталь. Пока другие предметы таяли, она набиралась сил, словно забирала сияние у них. Елка растаяла как дым, пол комнаты был на грани того, чтобы последовать за ней. Я кое-как встала и пошла к артефакту, задыхаясь от слез и недостатка воздуха.