Книга Вор Мертвого города. Том 2, страница 136 – Андрей Глухарёв

Чернокнижник посмотрел на Молчуна сверху вниз. В его живом глазу плескалось бездонное, ядовитое презрение. Презрение мастера, разглядывающего дешевую подделку.

— Онпосылает кукол сторожить марионеток, — прошипел Призыватель, выплевывая слова вместе с каплями черной крови. — И искренне удивляется, почему его игрушки ломаются раньше срока.

Он криво усмехнулся, обнажив серые десны на живой половине лица.

— Ты даже не понимаешь, из чего ты сделан, грязь, — яд в его голосе обжигал. — Жалкий выкидыш. Слепленный из праха забытых веков и чужих воспоминаний. Ты думал, что сможешь коснуться Венца? Сосуда, который пьет настоящие души? В тебе нет души. Только пыль и чужая воля.

Я стоял, замерев, переводя прицел арбалета с чернокнижника на сыплющегося пеплом Молчуна. В моей голове складывался пазл, от которого становилось тошно. Идеальные движения. Отсутствие страха и усталости. Знание древних языков. Он не был человеком. Наниматель действительно приставил к нам голема, слепленного из мертвечины, чтобы тот довел нас до цели.

Не успел я осмыслить это до конца, как весь зиккурат содрогнулся.

Со стороны центральной площади, пробиваясь сквозь дыры в стенах, донесся оглушительный, выворачивающий внутренности грохот. Земля под ногами ушла вниз, с потолка посыпались тяжелые каменные блоки. Тот-Кто-Во-Тьме не собирался ждать. Ослепленный яростью бог Эре-Нергала наносил новый удар, снося преграды, отделявшие его от украденной короны.

Призыватель вздрогнул.

Вся его спесь, все его презрение к гомункулу испарились в долю секунды. На его наполовину живом, наполовину истлевшем лице проступил неподдельный, чистый животный ужас. Тот самый ужас, который заставляет крыс грызть собственные лапы, чтобы вырваться из капкана. Он вжал голову в плечи, судорожно озираясь, прислушиваясь к тяжелой, сотрясающей стены поступи своего палача.

Мы замерли.

Секундное замешательство — роскошь, которую живые позволяют себе из-за шока, боли или страха. Но Молчун не был живым в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Потеряв кисть, превратившуюся в осыпающийся пепел, он не издал ни звука. Его тело не дрогнуло от боли, мозг не потратил ни единого мгновения на осознание увечья. Он использовал эту паузу, когда Призыватель, упиваясь своим триумфом и презрением, позволил себе расслабиться.

Уцелевшая левая рука безымянного наемника скользнула под плащ с такой немыслимой, текучей скоростью, что глаз отказывался фиксировать движение. Тонкий матовый стилет, словно вынырнувший из самой тьмы, описал короткую дугу. Молчун шагнул вперед, вплотную к чернокнижнику, и одним быстрым, лишенным замаха ударом вогнал лезвие точно туда, где под изодранными лохмотьями должно было биться человеческое сердце.

Я стоял, не опуская арбалета. Удар был безупречен. Идеальная работа убийцы, исполненная с хирургической жестокостью.

Но Призыватель не закричал. Его тело не выгнулось в предсмертной судороге. Старик лишь медленно, с каким-то холодным, почти отстраненным интересом опустил свой единственный живой глаз на рукоять кинжала, торчащую из его груди. Клинок вошел по самую крестовину, пробив ребра, но из раны не вытекло ни единой капли крови. Звук удара был таким, словно сталь вонзили не в плоть, а в трухлявое, насквозь прогнившее бревно, давно лишенное соков жизни. Магия Бездны, годами поддерживающая эту разваливающуюся оболочку, заменила ему кровоток и нервы.