Книга И.Н. РО.: Кодекс некроманта, страница 42 – Анна Айдарова

Альтманн:

(он замолкает, его пальцы сжимают край стола, и он смотрит на Каспара с смесью уважения и раздражения)

— В ваших словах есть логика, герр Лихт. Но она холодная. Слишком холодная. Вы забываете, что даже мёртвые были когда-то живыми. И что мы, некроманты, должны помнить об этом.

Каспар:

(его голос становится мягче, почти задумчивым)

— Я не забываю. Я просто помню, что мы не можем вернуть им жизнь. Но мы можем использовать их останки для того, чтобы защищать жизнь других. Это не жестокость. Это необходимость. И если мы будем слишком осторожны, мы не сможем защитить никого.

(Тишина. Альтманн смотрит на Каспара, потом на Иду, которая сидит в кресле с Пикселем и смотрит на них с интересом.)

Ида (тихо):

— А можно спросить? Если зомби не чувствует, не думает, не помнит… то почему некоторые из них кажутся такими… грустными?

(Альтманн и Каспар одновременно поворачиваются к ней. Пиксель открывает один глаз и чихает.)

Каспар (смотрит на Иду, и его лицо становится мягче):

— Это хороший вопрос, фройляйн Лихт. Ответ на него требует отдельного диспута. Но, возможно, именно ваш вопрос и есть тот самый, на который мы до сих пор не нашли ответа.

Завеса не отпускала так легко. Она цеплялась за его одежду, за его кожу, за его мысли, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Чем активнее стряхиваешь — тем сильнее она прилипает.

Так и Завеса. Она намертво прилипала, стараясь пробраться в сердце. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, и Леон чувствовал, как серый туман тянется за ним, как дымка, которая не хочет рассеиваться.

Но он шёл.

Он видел свет в конце — не яркий, не тёплый, но… настоящий? Живой? Свет, который принадлежал миру живых.

Леон шёл к нему, чувствуя, как его ноги тяжелеют, как холод сжимается вокруг его груди, как Завеса пытается удержать его.

Он вышел из серого пространства так же внезапно, как и вошёл в него. Один шаг — и он снова стоял в старом подвале, на каменном полу, с вытертыми рунами под ногами. Он упал на колени. Сил не было почти. Дышать оказалось тяжело: копоть от ламп…

Ламп не должно быть.

«Встать, — пронеслось у него. — Надо встать и идти дальше. Иначе я гстанусь в Завесе. И…»

Дыхание было тяжелым прерывистым.

Он поднялся. Шаг. Еще шаг. Стена.

Холодный камень под пальцами. И свет.

Он смотрел на свои руки. Чистые, но он чувствовал на них что-то — невидимую пыль, которая осталась после Завесы.

Каждый некромант, который возвращался из Завесы, должен был пройти обряд очищения — чтобы стереть с себя следы чужого мира, чтобы не принести с собой что-то, что не должно быть в реальности.

Он выдохнул и начал обряд.

Он зажёг свечу — маленькую восковую свечу, которую носил с собой на всякий случай. Она загорелась неровным пламенем, отбрасывая тени на стены. Он вынул из кармана маленький мешочек с солью и крупинками серебра, и с примесью трав, которые собирал на старых кладбищах. Он рассыпал соль вокруг себя, создавая круг, в котором не было места для чужого.

Закрыл глаза. Вдохнул медленно, глубоко, и его дыхание было тем, что очищало его. Он читал слова — старые, забытые, которые знал только он. Он слышал их в своей голове, и они выходили наружу, как дым, поднимающийся от свечи.

Он чувствовал, как Завеса отступает от него. Сначала медленно, потом быстрее. Сначала холод уходил из его пальцев, потом из его груди, потом из его головы. Он снова становился собой.