Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 71 – Вивьен Ламур

Очистила от земли и увидела край сундучка: тёмного, с металлическими полосами, каким я помнила его. Только теперь он был не просто засыпан, а аккуратно обложен плоскими камнями, словно кто-то специально устроил для него маленький склеп.

Ветров. Это был он. Он сделал всё, чтобы сохранить клад. Чтобы он дождался меня.

Я вытащила сундучок из земли, и он показался мне тяжелее, чем в прошлый раз. Намного тяжелее. Видимо, за длительностью лет сокровищ прибавилось. Я провела рукой по шершавому дереву, чувствуя, как внутри разливается тепло. Мой сундучок. Моя связь с прошлым.

На верхней крышке, привязанный на тонкой верёвочке, висел ключик. Маленький, ржавый, но всё ещё крепкий ключ от замка. Я улыбнулась, вспомнив, как когда-то искала его в кармане сюртука дяди Петра. Теперь он был здесь, наготове.

Дрожащими пальцами я отвязала ключ и вставила в замочную скважину. Замок поддался легко, словно его открывали недавно. Крышка со скрипом приподнялась, и я откинула её полностью.

Направила фонарик внутрь и замерла.

Сверху, поверх монет и ассигнаций, лежала фотография. Старая, пожелтевшая, с потрескавшимися краями. Но не та, где был изображен дядя Пётр и таинственный Пряшников. Фотография была другой. На ней был только один человек.

Алексей Павлович Ветров.

Он стоял на веранде своего дома, в тёмном сюртуке, с той самой лёгкой, чуть усталой улыбкой, которую я так хорошо помнила. Его глаза смотрели прямо в объектив, и я видела в них что-то тёплое, почти живое. Словно он знал, что я буду смотреть на этот снимок через сто лет.

Рядом с фотографией лежал стетоскоп. Тот самый, который он подарил мне в тот вечер. Старый, деревянный, с изогнутыми краями. Я прижала стетоскоп к груди и прошептала:

— Алексей Павлович…

Слёзы подступили к глазам, и я не стала их смахивать. Я сидела на дне колодца, сжимая в руках его подарок, и чувствовала, как внутри меня разливается свет. Тот самый, который я видела, когда уходила.

Потом я заметила конверт. Он лежал под стетоскопом, и я узнала бумагу: плотную, старую, такую же, как письмо, которое я написала сама. Взяла его, но читать не стала. Пока не стала. Знала, что мама уже, наверное, волнуется, зовёт меня, и если я задержусь дольше, она просто спустится следом. А этого мне не хотелось.

Я осторожно закрыла сундучок, придвинула его обратно в углубление. Прикрыла камнями, засыпала землёй. Когда-нибудь я вернусь за ним. Когда будет время. Когда всё уляжется.

А пока я спрятала в карман джинсов фотографию Ветрова, стетоскоп и письмо. И, стирая с лица грязь, полезла обратно по узкому проходу.

Когда я выбралась из подвала, мама стояла у люка, бледная, с широко раскрытыми глазами.

— Вера, боже мой! — она всплеснула руками. — На кого ты похожа! Где ты была? Я уже хотела полицию вызывать!

— Прости, мам, — я обняла её, чувствуя, как она дрожит. — Всё хорошо. Я просто… мне нужно было кое-что найти. Я тебе всё расскажу. Вечером. Обещаю.

— Ты вся в паутине! — она отстранилась, рассматривая меня с ужасом. — И руки в крови! Что ты там делала?

— Всё хорошо, — повторила я мягко. — Правда. Дай мне немного времени. Я приведу себя в порядок и всё объясню.

Она хотела возразить, но я уже шла по коридору, оставляя за собой грязные следы. Я поднялась на второй этаж и толкнула дверь комнаты. Той самой, где когда-то просыпалась в теле Веры Ивановны.