Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 68 – Вивьен Ламур

Я попыталась улыбнуться, сказать ему, что всё хорошо. Но губы не слушались. Только точки. Только многоточие. Свет заливал всё вокруг, и я поняла, что это конец. И начало.

— Вера… Вера, очнись…

Голос затихал, удалялся, таял в белом свете. И я проваливалась в него, оставляя позади дом, море, Ветрова, Ивановну.

— Вера! Вера, очнись…

Голос пробивался сквозь плотную вату, которая заполнила уши. Сначала он был далёким, почти неразличимым, как эхо в горах. Потом становился ближе, настойчивее, и я чувствовала, как чьи-то руки трясут меня за плечи.

— Вера! Ну очнись же!

Я открыла глаза. Солнце ударило в лицо ослепительным белым светом, и я зажмурилась, отвернулась. В ушах ещё звенело: высоко, тонко, как после долгого дежурства, когда организм уже не понимает, где сон, а где явь. Голова гудела, и я не сразу поняла, что лежу на спине, а подо мной острые камни. Они впивались в лопатки, в поясницу, в бёдра, и я с трудом пошевелилась, пытаясь приподняться.

— Вера, дочка, ты меня слышишь?

Мамин голос. Я узнала его, но он казался чужим: слишком взволнованным, слишком громким. Я снова приоткрыла глаза, и на этот раз свет не был таким резким. Надо мной склонилось мамино лицо, такое бледное, встревоженное, с глазами, полными страха.

— Мам? — выдавила я.

— Слава богу, — выдохнула она, прижимая ладонь к моей щеке. — Ты так долго не приходила в себя! Я уже хотела скорую вызывать! Что случилось? Ты упала? Ты ударилась?

Я попыталась сесть, и она помогла мне, подхватив под спину. Голова закружилась, и я зажмурилась на мгновение, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Я сидела на берегу у самого моря, там же, где читала письмо. Там, где всё началось.

— Я… не знаю, — прошептала я, и в этот момент ощутила, что в правой руке что-то зажато. Разжала пальцы. Листок бумаги. Старый, пожелтевший. Письмо.

Мама перевела взгляд на него, нахмурилась.

— Вера, ты что, снова читала эти старые бумажки? Я же тебе говорила выбросить всё, там одна труха. А ты сидишь на солнце, перегрелась, вот и…

Она не договорила, потому что я смотрела на письмо и не могла отвести взгляд. Мои руки дрожали. Почерк. Мой почерк. Строчки, которые я написала сама, сто с лишним лет назад. Я помнила каждое слово. Помнила, как сидела за письменным столом в своей комнате в доме сударыни Бережной, как ставила многоточие после даты.

«Если ты читаешь это письмо, то я всё сделала правильно. И от тебя жду того же. Не продавайте этот дом! Это наша душа, связавшая нас через годы. А ещё… здесь зарыт клад. Надеюсь на тебя. Вера Бережная. 1905…»

— Мама, — я схватила её за руку, сжала пальцы так сильно, что она вздрогнула. — Ты слышишь меня? Ты должна меня послушать. Мы не можем продавать этот дом. Ни в коем случае. Слышишь?

Она смотрела на меня с недоумением и тревогой.

— Вера, ты бредишь? У тебя жар?

— Нет, я в полном сознании, — я заставила себя дышать ровно, хотя внутри всё дрожало. — Просто… прочитай это письмо. Прочитай!

Я сунула ей листок в руки, и она, всё ещё хмурясь, пробежала глазами по строчкам. Я видела, как её лицо меняется от непонимания к удивлению, потом к лёгкой растерянности.

— И что это? — спросила она наконец. — Какая-то шутка? Ты что, сама написала?

— Нет… да… я не знаю, как это объяснить, — я попыталась встать, и она поддержала меня, помогая подняться на ноги. Земля слегка качнулась, но я устояла. — Но дом нельзя продавать. Обещай мне.