Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 99 – Нина Георге

— Большинство спрашивает, только чтобы слышать себя. Или услышать что-то, что им по плечу, но только не то, что им больно слышать. Вопрос «Ты меня любишь?» — из этой же оперы. Его надо запретить раз и навсегда.

Она стукнула одну хоббитовую лапу о другую.

— Спрашивайте! — сказала она.

— У меня… Я… могу задать только один вопрос? — спросил Эгаре.

Сами приветливо улыбнулась:

— Конечно нет. Можете задавать столько вопросов, сколько хотите. Только вы должны спрашивать так, чтобы я могла ответить либо да, либо нет.

— Вы его знаете?

— Нет.

— Правильный вопрос означает, что правильным должно быть каждое слово, — возбужденно произнес Макс и толкнул Жана локтем.

— Вы знаете ее? — поправился Эгаре.

— Да.

Сами благосклонно посмотрела на Макса:

— Я вижу, мсье Жордан, вы поняли принцип. Правильные вопросы должны делать человека счастливым. Кстати, как продвигается ваша следующая книга? Это, кажется, будет вторая по счету? Да уж, проклятие второй книги, все надежды и чаяния… Вы спокойно можете выдержать паузу — лет в двадцать. Лучше всего, если вас немного подзабудут. Тогда вы станете свободны.

У Макса запылали уши.

— Следующий вопрос, господин душевед!

— Это Брижит Карно?

— Нет! О боже!

— Но Санари еще жива?

Сами улыбнулась:

— Еще как!

— Вы можете… помочь мне познакомиться с ней?

Сами на секунду задумалась:

— Да.

— Каким образом?

Она пожала плечами.

— Это был неправильный вопрос. Да или нет, — напомнил Макс.

— В общем, я сегодня готовлю на ужин буйабес, — вмешался Кунео. — Я зайду за вами в половине восьмого. И вы с capitano Perdito продолжите свою игру в да-нет-знаю-не-знаю у нас на борту. Sì? Я надеюсь, вы — не дай бог! — не обручены? У вас нет желания совершить маленькое путешествие по рекам и каналам? Сами переводила взгляд с одного гостя на другого.

— Да и нет и да, — произнесла она уверенно. — Ну что ж, мы, кажется, обо всем договорились. А сейчас прошу меня извинить: мне надо поприветствовать этих милых персонажей на улице, сказать им что-нибудь приятное на языке, который изобрел Толкин. Сколько я ни тренировалась, все равно это звучит как новогоднее поздравление в исполнении Чубакки.

Сами встала, и все вновь уставились на ее и в самом деле виртуозно выполненные шлепанцы в виде ног хоббита.

Уже в дверях она еще раз обернулась:

— Макс, а вы знали, что звездам с момента рождения нужен год, чтобы достигнуть своей нормальной величины? А следующие пару десятков миллионов лет они заняты лишь тем, что ярко светят. Чудно, правда? А вы не пробовали изобрести новый язык? Или хотя бы несколько новых слов? Я была бы безмерно счастлива получить сегодня вечером в подарок от самого знаменитого ныне здравствующего писателя моложе тридцати лет новое слово. Договорились?

Ее синие глаза искрились.

А в мозгу Макса, в сокровенном саду его фантазии, взорвалась маленькая семенная коробочка…

Когда Кунео, облаченный в свою лучшую клетчатую рубаху, джинсы и лакированные туфли, пришел вечером за Сами в типографию, она ждала его перед входом с тремя чемоданами, папоротником в горшке и висящим на руке дождевиком.

— Надеюсь, ты и в самом деле возьмешь меня с собой, Сальво. Хотя ты, конечно, имел в виду другое, — сказала она. — Я здесь достаточно пожила. Почти десять лет. Целая ступень, по Гессе. Самое время отправиться на юг и снова научиться дышать, видеть море и еще раз поцеловать мужчину. Страшно подумать — мне уже за пятьдесят, я вхожу в самый лучший возраст.