Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 75 – Нина Георге

П. Д. с трудом вылез из кабины и проковылял к задней дверце фургона:

— Послушай, Кунео, я присмотрю за твоей колымагой, пока ты вернешься. Или не вернешься.

Кунео заколебался, но, когда Макс решительно начал таскать его книги на судно, тоже схватился за ящик с инструментами и чемодан:

— Capitano Пердито, разрешите подняться к вам на борт?

— Прошу. Это для меня честь, синьор Кунео.

Макс отдал швартовы. Женщина-кошка стояла, прислонившись к капоту машины и загадочно глядя прямо перед собой. Эгаре пожал П. Д. на прощание руку.

— Я действительно вам снился? Или это просто так — для красного словца? — спросил он.

Пер Дэвид Олсон лукаво улыбнулся:

— Мир слов вообще далек от действительности. Это я вычитал у одного немца. Его зовут Герлах, Гунтер Герлах. Автор не для скудоумных. — Он задумался. — Идите на Кюизери-сюр-Сей. Может, там вы найдете Санари. Если она еще жива.

— Она?..

— Да откуда мне знать? Просто я привык все самое интересное ассоциировать с женщиной. А вы разве нет?

Ухмыльнувшись, Олсон тяжело водрузил свое тело на водительское сиденье фургона, но зажигание не включал, поджидая женщину.

Та потянулась к Эгаре.

— Ты мне еще кое-что должен, — чуть хрипло сказала она и поцеловала его в губы.

Это был первый поцелуй за двадцать лет, и Жан был потрясен тем, насколько он оказался хмельным.

Она страстно впилась в его губы, касаясь языком его языка.

Наконец, сверкая горящими глазами, она оттолкнула Жана от себя. «Ну и что с того, что я хочу тебя? — говорил ее гордый гневный взгляд. — Тебя это не касается!»

Аллилуйя. Чем же я заслужил это?

— Кюизери? — спросил Макс. — А что это?

— Это рай, — ответил Эгаре.

Кунео занял вторую каюту и объявил камбуз своими владениями. Он извлек из своего чемодана и контейнера для бутылок целую батарею пряностей, трав, масел и эссенций, которые сам приготовил для облагораживания подливок и соусов и просто для того, «чтобы испытывать счастье от одного только запаха».

Заметив на лице Эгаре скептическое выражение, он спросил:

— А что, что-то не так?

— Нет, синьор Кунео, просто…

Просто я уже отвык от благовоний. Они слишком прекрасны. Невыносимо прекрасны. И не вызывают никакого «счастья».

— Я знал одну женщину… — начал Кунео мечтательно, продолжая инвентаризацию своих кухонных ножей. — Так вот она плакала от запаха роз. А другая находила что-то эротичное в том, что я пеку пирожки. Запахи иногда оказывают странное воздействие на душу.

«Счастье, вызываемое выпечкой пирожков, — подумал Эгаре. — На „с“. Или на „я“ — язык запахов». Неужели он и в самом деле когда-нибудь начнет составлять свою энциклопедию чувств?

А почему бы не завтра же? Да что там завтра! Сегодня! Сейчас!

Все, что ему нужно, — это бумага и ручка. И потом когда-нибудь, в один прекрасный день, буква за буквой, его мечта могла бы осуществиться. Могла бы… Если бы да кабы…

Сейчас. Есть только «сейчас». Давай же, трус! Попробуй наконец дышать под водой!

— А на меня такое действие оказывает лаванда, — нерешительно произнес он.

— Какое именно? Вызывает слезы? Или эротические ощущения?

— И то и другое. Так пахнет самое большое несчастье моей жизни. И счастье тоже…

Кунео высыпал из полиэтиленового пакета кучу гладких камней и выстроил их в ряд на одной из полок.

— А это — мое самое большое несчастье и счастье, — сообщил он неожиданно. — Время… Оно сглаживает острые углы и грани того, что причиняет боль. А поскольку я часто забываю об этом, то и вожу с собой эти речные камешки — из каждой реки, по которой мне довелось путешествовать.