Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 7 – Валери Овчинникова

В реальности я сидела на кухне в растянутой домашней футболке, на которой Соня еще вчера поставила пятно клубничным йогуртом, и держала в руках остывшую кружку чая. Чай я заварила два часа назад, пить не смогла, но продолжала держать кружку, как будто она была не кружкой, а спасательным кругом. Горячим она давно быть перестала, спасательным — тоже, зато руки хоть чем-то заняты. Это важно. Если руки ничем не заняты, они начинают дрожать. А дрожащие руки — это как-то совсем не солидно для женщины, которая собирается устраивать развод.

В коридоре щелкнул замок.

Я не вздрогнула. Ну почти. Только плечо дернулось, чашка тихо стукнула о стол, и сердце почему-то решило, что сейчас самое время пробежать марафон прямо у меня в груди. Спасибо, сердце. Очень вовремя. Главное — не упади в обморок, а то Максим еще решит, что я драматизирую, и будет почти прав.

Он вошел в квартиру привычно. Не виновато. Не осторожно. Не как мужчина, который несколько часов назад целовал другую женщину возле ресторана, а потом прислал жене сообщение про важную встречу. Нет. Максим вошел так, как входил всегда: уверенно, устало, немного раздраженно, будто вся квартира, включая стены, детей, меня и тапочки у порога, должна была немедленно понять, что кормилец вернулся с войны за семейный бюджет.

Снял пальто. Повесил. Поставил портфель возле тумбы. Обувь, конечно, не убрал. Обувь у нас дома сама должна была понимать, где ей стоять. Как и тарелки после ужина. Как и грязные носки. У нас вообще в квартире многие вещи были одарены самостоятельностью. Кроме меня. Мне самостоятельность не полагалась, потому что «Алин, ну ты же дома».

Я услышала, как он прошел в ванную, включил воду, потом выключил. Потом в коридоре послышались его шаги. Он заглянул в детскую, как обычно, на несколько секунд. И я даже не знала, что меня больше злит: то, что он это сделал, или то, что мне всё равно стало больно. Потому что дети его любят. Потому что он им отец. Потому что Соня сегодня спрашивала, почему папа целует тетю. Потому что Даня весь вечер молчал так, будто ему не восемь, а сорок восемь и ипотека.

Максим появился на кухне, ослабляя галстук.

— Ты не спишь? — спросил он.

Нет, милый. Я просто сижу в темноте, охраняю чай от внезапного побега.

— Не сплю.

Он открыл холодильник, окинул взглядом полки и поморщился.

— Есть что-нибудь нормальное?

Я медленно подняла на него глаза.

Вот странно, да? Еще вчера я бы встала. Разогрела бы ужин. Спросила бы, голодный ли он. Поставила бы тарелку, хлеб, салфетку, достала бы из шкафа любимый острый соус, потому что Максим любит острое, а я помню. Я вообще слишком много помню. Удобная функция, встроенная в жену. Память на предпочтения мужа. Жаль, в комплекте не идет кнопка «забыть всё к черту».

— Есть курица с макаронами, — сказала я.

— Разогреешь?

Он спросил это так буднично, что у меня внутри что-то нехорошо щелкнуло. Не взорвалось, нет. До взрыва я пока не доросла. Просто щелкнуло, как выключатель.

— Сам разогрей.

Максим замер.

Медленно повернулся ко мне. Взгляд у него был не злой даже. Скорее удивленный. Как если бы чайник вдруг отказался кипятить воду и сказал: «А сам попробуй».

— Что?

— Сам разогрей, — повторила я.

Он пару секунд смотрел на меня, потом хмыкнул.