Книга Странная женщина, страница 113 – Татьяна Тронина, Елена Усачева, Елена Нестерина, и др.

Я поворачиваюсь к нему и говорю:

— Так ты хочешь, чтобы мы поехали с тобой в Москву?

А он говорит:

— Ну, да. Только надо сначала подписать эту бумагу. Чтобы потом в суде никаких косяков не возникло.

Я говорю:

— В каком суде?

Он говорит:

— Ну вдруг ты захочешь со мной судиться. Насчёт того, что я Серёжкин отец.

Я смотрю на него и говорю:

— Так ты и есть его отец.

А он говорит:

— Я знаю. Но только это неважно.

Я говорю:

— Как это неважно? Он же твой сын.

Он говорит:

— Я знаю.

Потом встал, походил по комнате и говорит:

— Короче, решай. Или ты едешь со мной в Москву, или не едешь.

А я смотрю на Серёжку – как он ползает вокруг Толика, и потом на Вовку – как он посреди нашей комнаты стоит – в своей дубленке и даже норковую шапку не снял, и потом говорю – мы уезжаем во Францию. Теперь уже совсем скоро. И Толика, наверное, с собой возьмём.

Вовка смотрел на меня, смотрел и наконец засмеялся.

Говорит:

— Ты такая же дура, как твоя мать. Тоже с ума сошла. Проснись, её больше нету.

Тогда я пошла на кухню и взяла там на подоконнике письмо. Отдала ему и говорю:

— Правда, оно уже без конверта. Но все печати стоят. Сам посмотри, если не веришь.

Он прочитал письмо, и лицо у него стало другое. Как в детстве, когда он падал с велосипеда и над ним смеялись пацаны.

Мне даже стало жалко его.

Он говорит:

— И когда собираешься ехать?

Я говорю:

— Не знаю ещё. Надо последние вещи продать. Ну и ещё кое-какие дела тут уладить.

Он говорит:

— Понятно.

И наконец снимает свою шапку. А волосы у него под ней слиплись уже. И на висках побежал пот.

Я говорю:

— Спасибо тебе за предложение. Может, когда-нибудь увидимся ещё.

Тогда он стал собирать свои вещи. А Толик с Серёжкой ползают вокруг него и сильно ему мешают. Потому что они подумали, что он с ними начал играть.

Наконец он собрал всё, выпрямился и достал из дублёнки маленький телефон.

Говорит:

— Возьми. Если нажмёшь вот на эту кнопку, то сразу соединит с Москвой. Я отдельно живу от отца, поэтому можешь звонить мне в любое время. За звонки плачу я.

Я говорю:

— А зачем?

Он смотрит на меня и говорит:

— Ну, не знаю. Мало ли?

Потом посмотрел на Серёжку, на Толика. Перешагнул через них и вышел. А я закрыла за ним дверь.

Постояла немного и чуть-чуть успокоилась. Но тут они стали капризничать. Потому что Вовка у них все игрушки забрал, а им нравилось копаться у него в сумке.

Я присела к ним и отдала Толику телефон. А Серёжке дала письмо. Чтобы они замолчали.

И они притихли. Потому что детям нравится всё ломать. А Сережке нравится рвать бумагу.

Я смотрела, как Толик стукает телефоном об пол, и ни о чем не думала. Мне просто нравилось на него смотреть. И еще мне нравилось смотреть на Серёжку. Как он толкает себе бумагу в рот, выплевывает её и смеётся.

А потом он пополз к кровати, уцепился за спинку и встал. Постоял немного, разжал ручки, покачнулся и вдруг сделал один шаг ко мне. Я замерла, чтобы не напугать его, и протянула к нему руки. И тогда он шагнул ещё. А я не могла даже с места сдвинуться и только смотрела на него. Он опять покачнулся и сделал ещё один шаг.

И тогда я сказала:

— Иди ко мне. Иди к маме.

У неё тогда опять прорезалось чувство обделённости: а как же я, как буду писать свои буковки, нанизывая их, словно бусины, чтобы составить текст-бусы, ювелирный шедевр, если проклятый разум диктует свои условия, финансовый вопрос жгучий, не даёт покоя ни днём, ни в полночный час. Когда другие собратья по перу рьяно пьют vodka, услаждают свои тела чувственными удовольствиями разнообразного характера, она читает денежные мандалы, воскуривает свечи и благовония, формирует намерения состоятельности, да всё без толку, эрогенная зона мозга, заточенная на money forever, не отзывалась с должной похотливостью, она лишь возбуждала (сволочь), но оргазм отсутствовал. Разделительная полоса между ней и достатком не желала сокращаться, несмотря на магические пассы. И её траблы не обнулялись, сколько она ни билась рыбой о стены своего аквариума. «Сны разума рождают чудовищ», – сказал Гойя, как он был прав, этот безумный художник! Сон, её безденежный сон не прекращался.