Книга Странная женщина, страница 108 – Татьяна Тронина, Елена Усачева, Елена Нестерина, и др.

Но я приехала в лагерь, чтобы летом денег заработать. Мне надо было в одиннадцатый класс в новых джинсах пойти. И ещё кроссовки купить хотела. Поэтому я осталась.

А мама всю жизнь мне говорила – любовь зла. Но тут даже она не подозревала – насколько.

В первую же неделю девчонки мне все уши про него прожужжали. На кого он из них посмотрел, с кем танцевал, кому из парней надавал по шее.

Я, когда его встретила наконец, говорю:

— Ты тут прямо суперзвезда. Джеки Чан местный. Мастер восточных единоборств.

А он смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Приходи сегодня на дискотеку. Я тебя один прикольный танец научу танцевать.

Потом улыбается и говорит:

— Стюардесса по имени Жанна.

И я почему-то пошла.

— Нормальный ребёнок, – сказала мне участковая, – должен был пойти в десять месяцев. А твоему уже целых два года – и он у тебя все ещё ползает, как… таракан.

Она не сразу сказала, как он ползает. Подумала немного, а потом сказала. И оттолкнула его от себя. Потому что он всё время карабкался к ней. Обычно ревёт, когда она приходит, а тут лезет к её сапогам и цепляется за край халата.

— Ну вот, – говорит она, – обслюнявил меня совсем. Как я теперь пойду к другим детям?

Я говорю – извините.

А она говорит:

— Мне-то что с твоих извинений. Это тебе надо было раньше думать – рожать его или не рожать. Сделала бы аборт – не сидела бы тут сейчас с ним на руках одна, без своей мамы. И школу бы нормально закончила. Ещё неизвестно, как у него дальше развитие пойдёт. С такой родовой травмой шутки не шутят. У вас ведь тут живёт уже один дебил этажом выше.

Я говорю:

— Он не дебил. Он просто упал со стройки, когда ему было шесть лет.

Она говорит:

— Упал не упал, я же тебе объясняю – с травмами, дорогая, не шутят. Хочешь всю жизнь ему слюни вытирать? Тебе самой ещё в куклы играть надо. Нарожают – а потом с ними возись. Где у тебя были твои мозги? И нечего тут реветь.

Я говорю:

— Я не реву. У меня просто в глаз соринка попала.

А она говорит:

— Тебе в другое место соринка попала. Через неделю ещё зайду. В это же время будьте, пожалуйста, дома.

Я говорю:

— Мы всегда дома.

Она встала в своих сапогах и ушла.

А как только она ушла, я взяла Серёжку, поставила его на ноги и говорю:

— Ну, давай, маленький, ну, пожалуйста, ну, пойди.

А сама уже ничего не вижу, потому что плачу, и мне очень хочется, чтобы он пошёл.

А он не идёт и каждый раз опускается мягко на свою попу. И я его снова ставлю, а он улыбается и всё время на пол садится.

И тогда я его ставлю в последний раз, толкаю в спину и кричу:

— Всё из-за тебя, чурбан несчастный. Не можешь хоть один раз нормально пойти.

И он падает лицом вперёд и стукается головой. Изо рта у него бежит кровь. И он плачет, потому что он меня испугался. А я хватаю его и прижимаю к себе. И тоже плачу. И никак не могу остановиться. Вытираю кровь у него с лица и никак не могу остановиться.

— Не останавливайся! – кричу я Толику. – Не останавливайся! Иди дальше! Не стой на месте!

Но он меня не понимает. Он слышит, что я кричу, но думает, что мы все ещё с ним играем. А лёд под ним уже трещит. Он кричит мне в ответ и машет руками, а я боюсь – как бы он не стал прыгать. Потому что он всегда прыгает на месте, когда ему весело. А я ему кричу:

— Только не останавливайся. Я тебя умоляю.