Книга Вечно ты, страница 35 – Мария Воронова

Каламбур представляется таким очевидным, что озвучивать его дурной тон.

— Это специфическое переживание, которое испытывает психиатр, общаясь с пациентом, больным шизофренией. Оно есть, это я говорю, как не последний специалист в этой области, но в нашей стране не признается, потому что основано на личных ощущениях врача, а не на объективной реальности, поэтому с точки зрения материализма его не существует. Мы не можем поставить человеку диагноз на основании своих ощущений, не подкрепив их объективными доказательствами, но по звонку из горкома – без проблем. Тут материализм как-то пасует перед собственными адептами.

— Это потому, что мысль начальства материальна, – смеюсь я, – это у нас всякие иллюзии, а у них каждая мысль – объективная реальность. Вот и все. И никаких противоречий.

Регина Владимировна молча наливает по второй.

Мы сидим, цедим коньяк, глядя в светлый вечер за окном.

Солнце не село, но день прожит. Может, мы сегодня ничего особенно хорошего не сделали, но от плохого поступка удержались. Ну как… Регина Владимировна удержалась, а я наоборот. Фальсифицировала медицинскую документацию, что, конечно, не есть хорошо. Так и привыкнуть можно и писать вранье не только в крайних случаях, а когда только захочется. Одно утешает – не так много мне осталось до пенсии, не успею развернуться. Северный стаж, плюс в психиатрическом стационаре идет надбавка за вредность, еще три года, и можно на заслуженный отдых. Можно было бы и прямо сейчас, мне как раз пятьдесят исполнилось, но последние пять лет до возвращения в Ленинград я не работала врачом, прервала стаж. В этом плане женам военных, кажется, полагаются какие-то льготы, надо бы сходить в военкомат, узнать… А с другой стороны, зачем? Инстинкт самосохранения подсказывает, что, если выйду на пенсию, с ума сойду от одиночества. Сын далеко, у него своя жизнь, близких подруг тоже не осталось. По крайней мере таких, которым бы я со своим горем не казалась обузой. Остается одно спасение – трудовой коллектив.

— А давайте сходим куда-нибудь, Татьяна Ивановна? – вдруг говорит Регина Владимировна. – Культурно обогатимся?

Я подношу рюмку к губам. Ох, как мы с Пашей мечтали, пока служили, как вернемся в Ленинград, да как начнем ходить по театрам да музеям, наверстывать упущенное… По выходным в учреждения высокой культуры, а в будние дни на вечерний сеанс в кино. Нам тогда казалось это немножко даже диким, что можно пойти в кино, когда захочешь, а не когда его привозят в клуб.

А когда вернулись, все наши грандиозные планы попали в рубрику «сейчас никак, но в следующие выходные обязательно». То у Паши выпадало дежурство официально, то вызывали на сложный случай неофициально, то пришел контейнер с вещами, то просто лень. В общем, сразу по приезде мы прогулялись по Невскому, а больше так никуда и не пошли.

Откладывали на будущее, а будущего вдруг раз, и не стало.

— Давайте сходим, – говорю я неожиданно для себя самой.

* * *

Странно, время ползло как черепаха, но пролетело быстро, и вот уже Люда снова слонялась возле проходной больницы, ожидая, когда выйдет Варя. Сегодня в больничном садике почти никого не было – начался сезон отпусков, и санитаров не хватало на то, чтобы выводить пациентов гулять. Обидно, наверное, просиживать в четырех стенах самое лучшее время ленинградского года, даже человеку с самым затуманенным сознанием хочется на солнышко, но кого волнуют чувства душевнобольных? Главное, чтобы были под присмотром и никому не мешали.