Книга Сестра милосердия, страница 68 – Мария Воронова

Лязгнула щеколда, и Элеонору водворили в ее новое обиталище. Камера оказалась очень маленькой, насколько она смогла рассмотреть в темноте (она сама попросила надзирателя не включать свет, чтоб никого не тревожить). Наверное, при прежнем режиме это была одиночка, но теперь стояли двухэтажные деревянные нары. Единственное свободное место оказалось во втором ярусе, Элеонора быстро туда забралась, шепотом извинившись за беспокойство.

На грубых занозистых досках лежали тюфяк и одеяло, естественно, никакого белья. Тюфяк был жидко набит какими-то комьями, как говорят врачи, «каменистой плотности», а одеяло оказалось вполне приличным. От постели раздавался явственный запах лизола и карболки, противный, но для нее почти родной. Элеонора приободрилась: значит, здесь худо-бедно соблюдается санитарный режим. Она легла, положив свой мешок под голову, и глубоко вдохнула душный и немного затхлый воздух камеры.

Вот и кончилась жизнь, буднично подумалось ей. Неужели еще неделю назад она каталась на лыжах и мечтала о любви? Да, мышцы еще болят от непривычных упражнений, а кажется, что это было очень давно и вообще не с ней.

Что ждет ее впереди, какие мучения? И хватит ли сил все перенести?

Она прислушалась. Кажется, все спят. Подселение новой арестантки — не такое событие, чтоб ради него жертвовать ночным отдыхом. Наверное, тут постоянно то приводят, то уводят, то вызывают на допрос. И ей лучше всего будет сразу приспособиться к новому ритму. Раз ночь, надо спать. Реальность и так достаточно страшна, чтобы еще терзать себя мрачными предчувствиями.

Целых три дня ее никуда не вызывали. Элеонора познакомилась с товарками по несчастью и, насколько возможно, освоилась в камере.

Помещение было длинное и узкое, с маленьким окошком под самым потолком. Грязно-серые стены испещрены узорами, как природными трещинами, так и рукотворными. По содержанию надписей становилось понятно, что здесь бывали не только женщины и не только политические. Потолок весь черный, то ли в саже, то ли в копоти. Пол неровно выложен метлахской плиткой. За хлипкой фанерной ширмой находились раковина и туалет. Канализация, на удивление, работала, и трубы периодически напоминали об этом страшным ревом.

Распорядок был такой, как в первые годы в Смольном институте. Там тоже был ранний подъем по сигналу, умывание ледяной водой и скудная еда. Камера даже выгодно отличалась от дортуара теплой, хоть и душноватой атмосферой. В огромном зале, где спали воспитанницы, большую часть года холод стоял такой, что, вылезая из-под одеяла, девочки мгновенно покрывались гусиной кожей.

После подъема и уборки в камеру приносили кашу с хлебом. Его нужно было распределить на весь день. Днем давали некую жижу, в которой обнаруживались то клеклые листы капусты, то рыбьи хребты и непременные зерна перловки. Подруги по заключению называли это блюдо «баландочкой». Вечером разносили кипяток. Что ж, на воле Элеонора питалась немногим лучше.

С соседками ей удивительно повезло. Их было трое, и все политические, ее круга. Самой старшей, Анне Павловне Головиной, Элеонора даже была представлена на одном из вечеров Ксении Михайловны. Но эта великосветская дама не припомнила ее, так что пришлось знакомиться заново. Головиной выпала поистине трагическая судьба, в Первую мировую и Гражданскую войну она потеряла мужа и пятерых сыновей и осталась совсем одна. «Неужели Бог послал ей недостаточно испытаний? — горько думала Элеонора, глядя, как эта очень немолодая, но еще красивая женщина убирает волосы в сложную прическу. — Зачем еще тюрьма? Невозможно представить, чтобы она была опасна для революции. Или утаила драгоценности от экспроприации? Просто абсурд! Потеряв семью, разве будешь хлопотать о ценностях?»