Книга Сестра милосердия, страница 159 – Мария Воронова

Он назвал себя, потом старшая представила сестер. Каждую Константин Георгиевич удостоил учтивым поклоном, а когда очередь дошла до Элеоноры, он довольно бесцеремонно перебил:

— О, с Элеонорой Сергеевной мы прекрасно знакомы! Я так рад, что нам снова предстоит работать вместе.

— Я тоже, Константин Георгиевич, — Элеонора изо всех сил постаралась сделать свою улыбку нейтрально-дружеской.

— Это очень приятный сюрприз! Что ж, девушки, я вас покидаю в надежде на долгое и плодотворное сотрудничество и хотел бы похитить у вас Элеонору Сергеевну на некоторое время. Вы разрешите?

Старшая кивнула, а Элеонора вдруг покачала головой:

— Простите, но я сегодня дежурная сестра и не имею права покидать оперблок.

— Элеонора Сергеевна, вас подменят.

— Нет, это неудобно. С вашего разрешения, мне не хотелось бы нарушать дисциплину.

— Как угодно, — бросил Воинов и ушел.

Новый начальник кафедры, тем более такой красивый, — это серьезный повод, чтобы отменить бойкот. Как только дверь оперблока закрылась, сестры подступились к ней с вопросами. Она с улыбкой отвечала, что Константин Георгиевич очень хороший хирург, великолепно оперирует и всегда вежлив с сестрами, не пугает их, не кричит, чем грешат некоторые нервные врачи, и прощает мелкие промахи, если это не угрожает жизни пациента. Лучшего начальника и пожелать нельзя, но об его личной жизни она ничего не знает. Понятия не имеет. И даже не догадывается. О семейном положении начальника ей достоверно известно только одно: Воинов — сирота.

Вглядываясь в разгоряченные лица сестер, она с горечью думала, что, возможно, Воинов полюбит кого-то из них. И ей придется стать свидетельницей, а может быть, и поверенной этой новой любви.

Наконец наступил вечер, все разошлись, и она осталась в оперблоке вдвоем с напарницей. Полагалась еще нянечка, но с этими кадрами последнее время стало напряженно. На такие должности поступали почему-то только пьющие женщины, подверженные этой страсти настолько, что прогуливали работу. Но их не увольняли, потому что даже через раз появляющаяся на службе санитарка все же лучше, чем ничего. Хорошо, что в академии всегда было много курсантов, готовых выполнять санитарские обязанности, а в обычных больницах все это ложилось на плечи сестер.

Отпустив напарницу спать, Элеонора сделала себе чай, удивляясь непривычной тишине. Обычно к этому времени уже подавали аппендицит или нейрохирурги решались на трепанацию черепа (перфоративные язвы и непроходимости обычно назревали попозже).

Так странно, будто время замерло.

В тишине стукнула дверь, раздались знакомые шаги, и в дверях появился Константин Георгиевич.

— Вот и я, — сказал он мягко.

Она улыбнулась:

— Хотите чаю?

— С удовольствием. Разрешите?

Воинов устроился на шатком железном стуле и принял от нее чашку:

— У меня сложилось впечатление, что вы избегаете меня. Если так, я хотел бы знать, почему. Я чем-то обидел вас?

Элеонора покачала головой.

— Тогда что? Вы помните меня больным? Со своим гноем и всем остальным я вам опротивел?

— Нет, конечно, нет! Как вы могли подумать? Я об этом уже забыла.

— А я — нет.

— Константин Георгиевич, я очень рада нашей встрече.

— Странно. До этого момента вы делали все, чтобы она не состоялась. Скажите же мне, почему? В санатории я представлял это совсем иначе. Я думал, что вы будете первой, кого я увижу в Петрограде… Куда вы исчезли? А эта дикая выходка, когда вы не открыли мне дверь! Я чуть с ума не сошел, не знал, что думать! Если вы вышли замуж, почему нельзя было мне об этом сказать? Если не замуж — тоже! Видит бог, мне все можно сказать! Я понятливый. Пожалуй, я только запертых перед своим носом дверей не понимаю до конца.