Книга Новая сестра, страница 138 – Мария Воронова

— Вот и кофе готов, – Гуревич внес в комнату две маленькие чашки.

Мура пригубила.

— Нравится? – спросил Гуревич с азартом.

«Лучше бы ты докторскую писал», – хотелось сказать Муре, но она только закатила глаза и присвистнула от якобы восторга.

— Старинный семейный рецепт! Сахарку добавьте, если хотите. – Гуревич показал на подоконник, который, совсем как у нее дома, был заполнен бумагами и книгами, но имелось небольшое отличие: среди бумаг и книг там стояла массивная серебряная сахарница и блюдце с сухарями.

— Спасибо, великолепный вкус. Чувствуется нотка кардамона, – наобум ляпнула Мура.

— А вы знаток, – похвалил Гуревич, хотя Мура знала наверняка, что никакого кардамона там в помине не было.

Кардамон – это женское, семейное, сдобное житье. Это куличи на Пасху, вокруг которых только шепотом и на цыпочках, чтобы тесто не опало. Короче говоря, мещанский уют, а не солдатская койка.

— И все же, товарищ Гуревич, докторская. Возможно, вам нужна помощь по партийной линии?

Единственная табуретка в комнате оказалась занята, и Гуревич опустился на самый краешек кровати, выпрямив спину и скрестив ноги, как институтка.

— Мария Степановна, спасибо, но не беспокойтесь об этом. Все в порядке, никто меня не притесняет, просто, чтобы написать докторскую, надо писать.

— И? – не поняла Мура.

— А рука от этого портится. Истории и протоколы операций я еще заставляю своих сестер заполнять под мою диктовку, но с диссертацией, боюсь, такой номер не пройдет. Вообще, столько бумажек стало – ужас!

— Это да, – улыбнулась Мура.

— Сколько лет живу, а такого разгула бюрократии не припомню. Разрастается, как низкодифференцированный рак, – Гуревич горестно покачал головой. – Но что поделать, нынче бумажка – единственное, что бьет карающий меч, как в детской игре «камень-ножницы-бумага».

Мура молча глотнула кофе.

— Да и с другой стороны посмотреть, я просто хороший исполнитель, – Гуревич подал ей сахарницу, – возьмите все же сахарку, Мария Степановна.

Она бросила в чашку самый маленький кусочек и размешала. Ложка гулко звякала в тишине.

— Просто делаю то, что до меня изобрели умные люди, а сам не придумал ничего нового.

— Не скромничайте. И вообще, можно подумать, у нас все доктора наук что-то придумали такое из ряда вон.

Гуревич засмеялся:

— Для партийного работника вы неплохо разбираетесь в науке. Ах, Мария Степановна, талант дается человеку, чтобы он тратил его на пользу людям, а не разменивал на всякие цацки и регалии.

Мура сделала еще глоточек. С сахаром кофе показался ей гораздо лучше.

Интересно, Воинов сказал, что у нее тоже есть талант – вдохновлять людей. Если это так, то она согласна с Гуревичем, нельзя разменивать свой дар, в чем бы он ни состоял, на материальные блага и медальки. Но ведь и пользу людям, черт возьми, приносить не получается! Вдохновлять на что? На доносы? На заучивание какого-то бреда, считающегося генеральной линией партии только потому, что он вышел из усатых уст?

— Воинова печатала своему мужу диссертацию, – невпопад сказала Мура, – и до сих пор служит ему личной машинисткой, только треск стоит на всю квартиру.

— О, Элеонора Сергеевна – это не жена, а сокровище, – Гуревич воздел очи горе, – дай бог ей здоровья.

Мура кивнула.

— А вы об этом хотели со мной говорить? – спросил Гуревич мягко, и Мура поняла, что затянула свой визит.