Книга Новая сестра, страница 140 – Мария Воронова

— Да, верно, – он надел перчатку, – до свидания, Мария Степановна. Спасибо за вечер и за наставление.

Он развернулся и пошел, не оборачиваясь, а Мура смотрела ему вслед, пока его шинель не затерялась среди прохожих. Потом медленно побрела домой.

Так хотелось еще немного продлить этот вечер, что Мура, дойдя до второй лестничной площадки, села на широкий подоконник.

Она все еще чувствовала его ладонь в своей. Еще переживала тот короткий миг, когда, она знала, поворот головы мог все изменить. Или ей просто хотелось так думать, и она принимала свое волнение за их общее?

Мура улыбнулась. Выяснять это она точно не станет, так пусть будет общее.

Будет о чем помечтать.

И не страшно, что для Гуревича она всего лишь парт-тетя с косными мозгами, верящая в то, во что не верят такие, как он. Она, со своей верой в коммунизм, для него, наверное, как дикарка-язычница в тростниковой юбке и с кольцом в носу для миссионера. Существо, к которому нельзя относиться как к равному.

Но ничего страшного, что она выставила себя косной дурой, главное, что предупредила Гуревича. Хотя… Мура поморщилась, сообразив, что даже по этой их беседе можно понять, что Лазарь Аронович не уймется. «Вы действительно считаете, что можно построить процветающее общество без свободы слова?» – шепотом передразнила она. Дураку понятно, свобода слова – это буржуазная, а значит, ложная ценность. Под этой эгидой продвигаются всякие вредные идеи, растлевающие народ, загоняющие его в кабалу, и получается не процветание общества, а процветание высших слоев общества. Муре стало досадно, что она не нашлась сразу, не сумела так ответить, когда Гуревич задавал свой вопрос.

— В буквальном смысле остроумие на лестнице, – рассмеялась Мура.

Домой все еще не хотелось. Подобрав полы пальто, она села поудобнее.

«С другой стороны, то, что творится у нас сейчас, тоже ненормально, – Мура покачала головой, – когда буквально «не дано предугадать, как слово наше отзовется». Что ждет тебя за разговор с другом – ссылка, лагерь или ничего страшного… Черт его знает, существуешь будто не в настоящем, не один текущий момент проживаешь, а миллион вариантов будущего, которые могут воспоследовать из твоего слова или дела. И это не просто планирование на шаг вперед, а какие-то параноидальные судороги. А вдруг то? А вдруг это? Привод к реальности перетирается и рвется, и мотор работает на холостом ходу. Черт, именно от этого я так устаю… Раньше по двенадцати часов в сутки пахала, то одно организовывала, то другое. То кросс, то выставку детских рисунков, то кружки, и не только политграмоты. Концерты устраивала в клубе, выездные театральные представления, а теперь что? Даже зимний праздник прошел мимо меня. Стенбок сказал, что все организует, и я с удовольствием отошла в сторону, а еще года три назад этот номер у него бы не прошел. Я бы всю парторганизацию подняла. Как на похороны Кирова. Смешно. Смерть могу организовать, а жизнь – нет».

Горько усмехнувшись, Мура прислонилась к оконному косяку. Стекло дребезжало, на улице тонко свистел ветер, в кругу света от фонаря по тротуару гуляла поземка. Звезды гасли за тучами. Погода менялась.

«Можно подумать, я тогда была молода, но не в этом дело. Я и сейчас не старая, – Мура больше не сопротивлялась вредным и грустным мыслям, – проблема не во мне. Просто все, что я делаю, никому больше не надо. Народ хочет отработать и скорее домой. Собрания нынче воспринимаются как нудная повинность, а в кружках остались только самые оголтелые любители искусства. Хор держится только за счет курсантов, у которых никто не спрашивает, хотят они петь или нет. Туристическая секция еще процветает, людям хочется от реальности сбежать, пожить по законам природы. И все. Господи, раньше в охотку собирались, обсуждали, спорили, азартные, все хотели высказаться, такой гвалт стоял… А теперь сидят с каменными лицами, молча руку поднимают по команде и расходятся. Даже не слушают докладчика, а с другой стороны, зачем слушать, если возразить ничего нельзя. Или субботники взять. Раньше энтузиазм, глаза горели, а нынче только врачи радуются, если я выездную бригаду собираю. Но будем реалистами, радуются они не приближению коммунизма, а возможности отдохнуть от семьи и накатить в хорошей компании. Черт возьми, вдруг Гуревич прав и свобода слова необходима в процветающем обществе? Если подумать, толпа здоровых мужиков ничего не производит для народного хозяйства, а на народные денежки только следит за этим самым народом, за старухами и детьми. Ему бы в колхозе пахать вместо трактора, а он ходит за какой-нибудь древней эсеркой, вынюхивает, когда же она вместе со своими такими же древними подружками начнет Сталина ругать, и вуаля! Вот вам террористическая организация, заговор раскрыт. Две мумии выпили по рюмочке и согласились, что Сталин чучело усатое. Родина в опасности! Господи, сколько рук могли бы делать что-нибудь полезное, а они только людей хватают за неосторожные слова или просто по чьему-нибудь навету. А объяви свободу слова, и сколько сразу трудовых резервов высвобождается. Отборных, крепких работников для строек коммунизма. – Мура улыбнулась: – Нет, это я, пожалуй, загнула. Руки, знакомые с пером, не возьмутся за лопату. Ну да ничего, народ наш терпеливый, привык к дармоедам на своей шее. Столько веков терпел помещиков и буржуев, вытерпит и этих. Если бы только они просто сидели и ничего не делали. Убивает сама атмосфера страха и давления».