Книга Сестра молчания, страница 17 – Мария Воронова

А раз не напрасны, значит, можно еще.

Мура вздохнула. Кто догадается, что ради счастья человечества нельзя убивать людей? Кто сумеет сказать об этом вслух на весь мир, чтобы услышали и поняли?

«Жертвы были не напрасны!» – ради памяти павших надо так думать, но у кого есть настоящее моральное право провозглашать это вслух? Кто может это сказать и не услышать в ответ «А сам-то ты что?»

Она, разменявшая революционный пыл на мелкие дрязги и заботы? Стенбок, в двадцать лет оставшийся безутешным вдовцом и черпающий искорки радости в фиктивном браке? Воиновы? Да, пожалуй, у Элеоноры с Константином Георгиевичем такое право есть, но они никогда не произнесут этих слов, одновременно жестоких и почтительных.

Во власти тяжелых мыслей Мура не заметила, как открыла дверь в квартиру, сняла пальто.

Опомнилась уже в кухне, где, примостившись возле буфета, Воиновы с Пелагеей Никодимовной пили чай.

— Мария Степановна, – в тусклом мерцании лампочки улыбка Элеоноры показалась Муре особенно теплой, – устали? А ваши уже поужинали, так садитесь с нами.

— Спасибо.

— Хотите, я вам пока разогрею?

Мура покачала головой и сказала, что не голодна, но чаю с удовольствием выпьет.

Вдруг оконное стекло задребезжало. Все обернулись и увидели, что погода испортилась. За резким порывом ветра хлынул дождь, забарабанил по стеклу, но капли тут же сменились потоками, а потом и сплошной стеной воды.

Обтекая волнами неровности стекла, она почему-то напомнила Муре нарядный занавес-маркиз в Смольном.

Фонарь за окном метался, как блуждающий огонек.

— Как хорошо, Мария Степановна, что вы успели до ливня, – сказал Воинов и поднялся подогреть чайник.

* * *

Катя с трудом отперла дверь комнаты. За время отсутствия она успела забыть о хитром устройстве замочка, что ключ в нем поворачивается, только если сдвинешь его на ноль целых восемьсот шестьдесят семь тысячных миллиметра от центра замочной скважины, а потом еще на волосок поднимешь вверх, и обязательно не дышать, пока открываешь.

По-хорошему, следовало вызвать слесаря и заменить замок, но жаль было портить дверь, да и новый мог бы оказаться еще капризнее. Раньше они с Татой, даже уходя надолго, оставляли дверь комнаты незапертой, чтобы не обижать соседей по квартире этим жестом недоверия. Брать у них все равно было особенно нечего, а то немногое, что осталось, хранилось в надежно замкнутом ящике тяжелого бюро.

Вообще с соседями им необычайно повезло. Все были тихие, приличные люди, аккуратные в быту, словом, недостижимая мечта любого жителя ленинградской коммуналки. Жили мирно, без криков и скандалов, а Таточке, как опытному и отзывчивому врачу, был особый почет и уважение.

Все было отлично, но вещи из комнаты стали пропадать. Так, по мелочи, из тех пустячков, что не сразу и заметишь. Статуэтка балерины, кружевной воротничок, альбом в бархатном переплете и с золотым обрезом, в который давным-давно никто не писал стихов, но который все же ждал своего часа. Катя думала зарисовывать на его плотных листах гистологические препараты.

Использовав дедуктивный метод из горячо любимых Таточкой рассказов Конан Дойля, они решили, что кто-то из соседских ребятишек просто еще не научился отличать свое от чужого, и как Таточке ни было противно раздувать скандал из-за ерунды, она все-таки сказала на кухне о том, что кто-то заходит к ней в комнату и берет вещи без спросу, имея в виду, что родители примут меры и в зародыше избавят своих детей от воровских наклонностей.