Книга Сестра молчания, страница 15 – Мария Воронова

— Скажете тоже…

— Это правда. Как вам, черт возьми, удается сохранять такую доброту и человечность вместе с искренней верой в генеральную линию партии?

— До завтра, Александр Николаевич, – сказала Мура и выскользнула за дверь.

То ли от коньяка, то ли от позднего времени, но разговор оставил у Муры странное впечатление. Стенбок словно был не Стенбок, и она тоже будто сама не своя.

Забежав к себе в кабинет надеть пальто и сапожки, Мура так же быстро направилась домой, но, перейдя дорогу, вдруг замедлила шаг, поплелась, как старушка. Ей захотелось понять, кто она. В самом деле добрая и человечная, как сказал Александр Николаевич, или все-таки прежняя товарищ Мура, как ее с детства называли и как она привыкла думать о себе. Товарищи отца по партии еще окрестили ее Гаврошем. Муре нравилось прозвище, нравилось на него отзываться, и она обижалась, что отец раздает подзатыльники всем, кто осмеливается ее так окликать. Причем невзирая на лица. Чувства отца она поняла много позже, когда сама стала матерью и узнала, что Гаврош был персонажем романа Виктора Гюго, мальчиком, погибшим на баррикадах. Ну да не в этом суть. Главное, что она никогда не считала себя особо доброй и чувствительной. Энергичной, боевитой, да. Храброй – пожалуй. Не отважной по-настоящему, но трусихой не была. А вообще она так привыкла считать себя убежденной большевичкой, что мало думала про свои простые человеческие качества. Партийная мораль, партийная совесть, партийная смелость, партийное сознание… С детства все было у нее партийное. Или классовое. Так что теперь поди пойми, какая она.

С другой стороны, изучать себя дело тоже пустое. Сегодня такая, завтра сякая. Меняется человек. Главное – поступать правильно. С Катей, например, правильно было, потому что партия не ошибается, а люди очень даже. Не то чтобы плохие, но, бывает, опьяняются властью, дают слабину, опускаются до угроз и шантажа, и от таких горе-сотрудников надо защищать простых граждан. Всеми способами защищать, даже незаконными, если законными не выходит. Хорошо бы, конечно, у Александра Николаевича с Катей сладилось по-настоящему, это многое бы решило, но надежды на это мало.

Мура вздохнула и покачала головой, будто продолжала говорить со Стенбоком. Она сама никогда не была знакома с Татьяной, но товарищи по партии знали жену Александра Николаевича и рассказали ей историю этой любви. Они поженились еще до революции, и во всей Российской Империи трудно было найти двух таких непохожих друг на друга молодых людей, как Стенбок и его невеста Таня. Он происходил из древнего графского рода, был офицер, монархист, консерватор до мозга костей, а Таня была из купеческой семьи, причем не такой, где блеск огромного состояния затмевает сияние титула, а самой рядовой и небогатой. Как и Мура, Татьяна с детства примкнула к революционному движению, в шестнадцать лет вступила в РСДРП, но в критическую минуту отдала предпочтение меньшевикам. Таня была убежденной атеисткой, а Стенбок, может быть, в глубине души и не верил в бога, но внешне был религиозен, как и полагается представителю высокого сословия.

Александр служил царю, Татьяна – народу.

Обе семьи изо всех сил противились этому браку, правда, к тому времени родители Стенбока уже скончались, и наследство было такое, что его лишение ни на кого произвести впечатления не могло, но живые представители фамилии грозили отлучением от семьи и лишением всех и всяческих протекций. Больше всех лютовал дядюшка-полковник, особенно когда узнал, что молодая жена не собирается прекращать труд народной учительницы. Это решение покрывало племянника несмываемым позором, ибо жена русского офицера не имеет права работать.