Книга Сестра молчания, страница 125 – Мария Воронова

— Простите меня, Мария Степановна, – сказал Гуревич.

— Не берите в голову, – отмахнулась она, – доносчик не знает мук творчества, всегда найдет для своих произведений и тему, и слова. Вы бы с Воиновым промолчали, так наша доблестная Елена Егоровна прицепилась бы к кому-то другому.

— Я не об этом. Простите, что звал вас с собой.

Мура промолчала.

— Простите, – повторил Лазарь Аронович, – я не имел права говорить вам это.

— У меня дочь, – сказала Мура хрипло.

— Я понимаю. Только хотел сказать, что, если вам понадобится помощь, рассчитывайте на меня, как раньше. Не думайте, пожалуйста, что ах, раз он в меня влюблен, то неловко просить. Уверяю вас, очень ловко.

Мура улыбнулась:

— Лазарь Аронович, не забывайте, мы с вами подельники. Одной веревочкой, так сказать…

— Вот именно.

Гуревич крепко пожал ей руку и ушел. Мура открыла дверь на лестницу. По ней Петр Константинович с грохотом спускал коляску, а Константин Георгиевич шел с Сонечкой на руках.

Неизвестно, коньяк был виноват или теплый вечер, а может, слова Гуревича так успокоили ее, но наступил тот редкий момент в жизни, когда перестаешь тревожиться о будущем.

Откуда-то издалека прилетел аромат скошенной травы, пробился сквозь пыльный ленинградский воздух.

Вслед за Воиновым во двор выбежала Нина и очень ловко помогла ему усадить девочку в коляску.

Мура подошла, поцеловала дочь в макушку.

— Я с Петькой, ладно, мам?

— Конечно. Я с вами пройдусь, если вы не против? Или сама погуляю с Сонечкой, а вы идите домой, если хотите.

Воинов сказал, что не хочет, потому что ему после большого операционного дня надо размять ноги и проветрить голову, а компания Марии Степановны всегда приятна.

Так ли это было на самом деле, бог весть, но они шли, не чувствуя напряжения, которое всегда возникает между чужими людьми, когда им не о чем говорить.

«Не хочу домой, – думала Мура, – пока такое благостное настроение, ни за что не пойду. Там Виктор с порога заведет свою шарманку, чтобы я не общалась с Воиновыми. Всегда нельзя было, а теперь особенно, когда они взяли ребенка врагов народа. Теперь надо срочно просить отдельную квартиру, а пока шарахаться от них как от чумы, потому что они сами сядут и нас под монастырь подведут. Петька станет сыном врагов, а наша дочь – его ближайшая подруга, почти сестра. Как думаешь, Мурочка, отразится это на ее будущем? И так день за днем одни и те же вопросы. Ладно, если бы он только мне одной мозги сушил, это еще можно терпеть, но он уже с Воиновыми здоровается сквозь зубы. Однажды Элеонора Сергеевна попросила его спустить коляску, так он отказался. Хорошо, что я дома была, помогла, за что получила очередную лекцию, что не надо нарываться. Можно подумать, НКВД больше делать нечего, кроме как следить, кто кому коляски носит. Как же противно на него смотреть, когда он, проходя мимо Элеоноры, бормочет что-то неразборчивое себе под нос. Смелости не хватает даже раз и навсегда сказать, что он с Воиновыми больше здороваться не будет. Господи, как же я хочу его любить! Хотя бы уважать… хоть что-то бы сделал красивое и благородное, чтобы я гордилась своим мужем! Много-то мне и не надо, пусть бы только не вел себя как слизняк. Я бы тогда, наверное, не полюбила бы его, но хоть знала, что сохранила Нине достойную семью и достойного отца. Но меня от его подлости уже тошнит, и Нина скоро поймет, что он такое. Каково ей будет знать, что в ее жилах течет кровь жалкого труса? Или, черт знает, все сейчас так себя ведут, Виктор не особо выделяется… Ну да, опасно сейчас жить, только от всего не убережешься. Вот хоть Елена Егоровна, образец современной коммунистки. В голове вместо мозговых извилин – генеральная линия партии. Никаких тебе излишеств типа совести или просто ума, потому что см. В. И. Ленина: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». Все! У партии есть, тебе уже не надо. В общем, человек Антипова так себе, а коммунистка выше всяких похвал. Никогда не спорит с руководством, рот открывает только чтобы процитировать передовицу «Правды», причем последнюю, потому что предпоследняя может уже оказаться вражеской вылазкой. Абсолютно ничего она себе не позволяла, а все-таки взяли! За что? Это роскошь по нынешним временам, когда родные и близкие понимают за что. Будем надеяться, что не за невольную мою клевету. Если бы за это, развили бы тему. А самое страшное, что следователю, похоже, наплевать. Сказали состряпать дело, он и стряпает, бумажки подшивает. Нужен протокол допроса партийного руководителя, пожалуйста, вот он, а что там написано, да какая разница! Если бы сегодня в кабинете меня принял психопат какой-нибудь, буйнопомешанный, снедаемый паранойей и манией величия, было бы не так жутко. Его бы скрутили и отправили лечиться в сумасшедший дом, а дело пересмотрели. Но в том-то и беда, что Большой дом – это не филиал психиатрической больницы. Нет, там сидят совершенно нормальные люди, даже хорошие по большей части. Верные мужья, заботливые отцы, добрые товарищи…»