Книга Сестра молчания, страница 122 – Мария Воронова

— Повторяю, я тут по своим делам, никак с вами не связанным, – сказала Элеонора, – это просто неприятное совпадение, что мы с вами встретились дважды, вот и все. Вы лучше меня знаете, что в эти двери ни один ленинградец по доброй воле не войдет.

— Ну гляди… Учти, милочка, ты ничего не докажешь. А вот я могу кое-что о тебе рассказать, что людям не понравится.

— Что же?

— Тебя, моя дорогая, должны были по всем законам расстрелять, но ты спала с самим Гаркушей, причем абсолютно добровольно, и он тебя за это отпустил, хотя не имел никакого права.

— Это неправда, – зачем-то сказала Элеонора, – и Гаркуша это подтвердит.

Несмотря на весь абсурдный ужас ситуации, она была рада узнать фамилию своего спасителя и произнести ее вслух.

— Да что ты? Гаркуша враг, ему веры нет. А ты не только враг, но и шлюха, со всеми подряд валялась ради спасения жизни. Вот настоящая правда!

Элеонора онемела. Пожалуй, впервые в жизни она сталкивалась с ложью, которая называлась правдой, даже не пытаясь маскироваться под нее.

Ложь назначалась правдой по праву сильного.

— Так ты хочешь, – спросил Николаенко спокойно, – чтобы мы твое старое дело подняли? Ишь, контра, ускользнула от пролетарского возмездия, затаилась, а теперь вылезла и давай, пошла клеветать на органы! От какого центра ты такое задание получила? Кто руководитель твоей организации? Мы всю вашу кодлу выведем на чистую воду, не сомневайся!

— Ну что вы, какие сомнения!

Николаенко хмыкнул:

— Нет, вздумала она тут правду искать через пятнадцать лет! Так я быстро тебе ее найду!

Он смотрел на Элеонору, оскалившись. Симпатичные гусиные лапки вокруг глаз куда-то пропали, глаза были тускло и непроницаемо черны. Элеонора поняла, он хочет не просто напугать ее, чтобы она забыла сюда дорогу, но и насладиться ее унижением. Чтобы она умоляла, желательно со слезами, раз уж они находятся на улице и валяться у него в ногах, не привлекая внимания прохожих, не получится.

— Не в моих правилах доносить, даже на такого негодяя, как вы, – отчеканила она, – а вы делайте что хотите. Поднимайте старое дело, рисуйте новое, запретить я вам не могу, а просить – слишком много чести.

Он прищурился – то ли от ее слов, то ли от солнца:

— А ты у нас святая получаешься? Церковница-богомолка? Или в толстовцы записалась?

И тут Элеоноре стало так легко, будто с плеч сняли набитый камнями мешок, который она так привыкла таскать, что уже и не замечала его веса. Она вдруг поняла, почему этот человек не забыл ее. Не потому, что когда-то изнасиловал, а потому, что она тогда не стала писать на него заявление и заступилась за него перед Гаркушей (ах, как хорошо, что она теперь знает фамилию своего спасителя), который хотел насильников расстрелять. Она тогда упросила этого не делать, а Николаенко, бедняга, видно, не сумел даже понять, почему она так поступила, и, наверное, порой ему становилось горько и противно, что жив он до сих пор только потому, что какая-то бывшая княжна его пожалела. Ведь жалость, черт возьми, унижает человека, как сказал великий пролетарский писатель, а Николаенко не хотел быть униженным. Именно поэтому ему сейчас необходимо было унизить ее как можно сильнее, подавить, показать, что он – сила и могущество, а она пыль под его ногами.