Книга Вечный шах, страница 69 – Мария Воронова

Нет, даже если они когда-то и встречались, сейчас между ними явно нет ничего общего, значит, и самоотвод не требуется.

Закончив предварительную часть, Ирина объявила перерыв, вышла из зала и увидела Гортензию Андреевну, стоявшую у окна. Ноги подкосились от страха, но старушка уже бежала к ней, крича, что ничего страшного не случилось, с детьми и мамой все в порядке.

— Точно? – спросила Ирина помертвевшими губами.

— Точно-точно! Ирочка, не волнуйтесь, ради бога! Я ведь пришла еще до начала заседания, но, предвидя вашу реакцию, решила не заходить в зал.

— Правильно, а то я бы упала в обморок. Но, Гортензия Андреевна, если на даче ничего не случилось, то…

— Зачем я здесь, хотите вы спросить?

— Грубо, но в целом да.

— Объясню. Только нельзя ли нам где-то уединиться?

Ирина задумалась. У заседателей теоретически имелась своя комната, но практически там располагался склад всякого хлама, и по традиции нарзасы, как называли в суде народных заседателей, паслись в кабинетах судей. Формально она имеет полное право вытолкать своих и уединиться с Гортензией Андреевной, но воспринято это будет, прямо скажем, не очень хорошо. А ей с этими людьми еще вести сложный процесс, так что не стоит обострять.

Открыв дверь кабинета для Веры Васильевны и Миши, Ирина повела Гортензию Андреевну подышать воздухом на набережную.

— Когда я сказала вам, что не вижу ничего подозрительного, я не лгала, – вздохнула учительница, – в тот момент мне действительно все казалось предельно ясным, но вы, Ирочка, слава богу, пока не знаете, на что способна стариковская бессонница.

От чугунной решетки набережной пахло пылью и теплом, солнце бликовало на черной воде, свежий ветерок обдувал лицо, и совсем не хотелось думать о старости и смерти.

— В ночной тишине я еще раз перебрала известные мне обстоятельства этого дела, и вот что меня насторожило, – продолжала Гортензия Андреевна. – Наверняка существует какое-то простое и разумное объяснение, настолько очевидное, что товарищ Дубов не счел нужным указывать его в своих записках, но, исходя из той информации, которой располагаю я, непонятно, почему ваш Кольцов выдал не все тела.

Ирина пожала плечами:

— Мало ли какие идеи возникли в его больной голове. Маньяки ведь народ хитрый, но не умный. Нет, бывают исключения, конечно, но не в этот раз. Думал, что в последний момент получится выторговать себе жизнь в обмен на тела, или хотел отказаться от своего признания…

— Но не отказался? – хищно перебила Гортензия Андреевна.

— Нет.

— И даже после приговора не выдал, где тела?

— Нет, не выдал. Может, с оперчастью пытался торговаться, но нам об этом ничего не известно.

— Тогда в чем был хитрый план, Ирочка? Признался в двенадцати эпизодах, но убедительно подкрепил всего лишь пять. Почему? Вот если бы в законе было четко прописано, что за пять убийств дают срок, а за шесть – расстрел, тогда понятно, но ведь нет такой градации! От высшей меры, на которую он себе по любому наговорил, его могло спасти только самое деятельное раскаяние.

— Или психиатрический диагноз.

— Или так. Короче говоря, в его положении или выдавать все тела, демонстрируя полную лояльность, или, наоборот, молчать обо всех, чтобы потом отказаться от своих показаний на суде.

— Без найденных трупов его бы в суд никто не поволок, – мрачно заметила Ирина.