Книга Вечный шах, страница 46 – Мария Воронова

— Ну вот как-то выкраивал время в своем напряженном графике.

— Та да… В медицине на вопрос «а бывает ли?» ответ один: «Да, бывает». Так что раз ты говоришь, что это он, то он и есть. Но поверить в это очень трудно.

— Ладно, Вить, прости.

— Нема за що.

— Правда, что-то я на тебя взъелась на ровном месте.

Заметив, что по сравнению с тем, что ему устраивает на почве беременности Яна, это вообще ни о чем, Витя откланялся, а Ирина положила шахматную книгу в рюкзачок, с которым ездила на дачу, и легла в кровать, с тоской понимая, что теперь долго не уснет. Гадский Зейда все-таки посеял в ней зерно сомнения.

Да нет, бред какой-то! Конечно, участковые врачи пашут как кони, тратя в течение рабочего дня примерно столько же энергии, сколько шахтеры и балерины. Один участок-то ты еле успеваешь обслужить, а обычно тебе в нагрузку еще половинку от заболевшего коллеги нарезают. А иногда и целый, и попробуй откажись. Реально света белого не видишь, а работа на износ притупляет человеческие желания, ты ко многому теряешь интерес после нескольких лет потогонного труда, особенно если он связан с ответственностью за чужие жизни. Перестаешь смотреть умные фильмы, читать хорошие книги, максимум на что тебя хватает, это на дешевенькую мелодраму или детективчик. После тяжелого трудового дня Достоевского ты уж точно штудировать не захочешь. Проходит еще пара лет, и тебя начинают тяготить родные, тебе уже не интересно, как они живут, что думают и чувствуют, здоровы – и слава богу. Ты их любишь, заботишься, но вникать в их душевные переживания у тебя уже не хватает сил. Какие-то остаются еще рудиментарные порывы, запросы на высокое, но ты их быстренько гасишь водкой, нет, не напиваешься, а так, чисто пристегнуть душу к телу. В условиях такого изматывающего труда, наверное, и мания должна притупиться, в конце концов, мать всех пороков – безделье, а не интенсивная работа.

Ирина встала попить воды, выглянула в окно. Листья на дереве блестели в свете фонаря, как чешуя золотой рыбки. Белые ночи кончились, а они с Кириллом снова не сходили на развод мостов. Быт, работа…

В принципе, у нее тоже ответственный труд, требующий большой самоотдачи. Поменьше рутины и бумаг, нет вызовов на дом, но тоже своя специфика, плюс она еще мать семейства, так что дома ждет вторая смена по бытовому обслуживанию мужа и детей. Стала бы она после тяжелого рабочего дня еще кататься на машине, кого-то выслеживать, завлекать, убивать, а потом прихоранивать – ага, сейчас! Самая императивная мания, самая темная сила зла не смогла бы отодрать ее от дивана.

Ирина нахмурилась, припоминая заметки Дубова. Естественно, руководство поликлиники, где трудился Кольцов, дало ему весьма сдержанную характеристику, и в суде главврач показал, что Иннокентий Михайлович нелюдимый человек и не участвует в общественной жизни, но нигде не прозвучало ни слова, что Кольцов манкирует своими обязанностями, прогуливает, отказывается от дополнительной нагрузки. Ни одного выговора, наоборот, пачка грамот за многолетний добросовестный труд. Когда успевал-то все, действительно?

С другой стороны, он ведь убивал не каждый день, а один-два раза в год. В отпуске, например.

Нет, глупости, глупости, Зейда совершенно напрасно ее взбудоражил своей научной интуицией. Со стороны оно и впрямь лучше видно, кто виноват, а кто нет. Что там судья-то может понимать, действительно? Всего лишь штудировал материалы дела, опрашивал свидетелей, изучал вещественные доказательства. Зачем, когда дураку понятно, что кругом враги и все происходящее – это или происки империалистов, или, наоборот, родной КПСС. Вооружившись лекалами на все случаи жизни, судить очень легко, достаточно вспомнить тройки в годы сталинских репрессий. Работали бесперебойно, а почему? Оттого, что судьи были жестокие и безжалостные люди? Увы, но нет, психопатов на все суды не напасешься, там заседали вполне себе обычные граждане, просто они твердо знали, как правильно. Догма была для них совершенно ясна и непоколебима и значила больше, чем человеческая жизнь. Витя, конечно, гуманист и человеколюбец, но его убеждение, что врач не может быть патологическим убийцей, – это тоже догма. Впрочем, даже полезно, что он с ней выступил, потому что, вынося приговор, ты должен научиться прогонять последнюю тень сомнения. Только, похоже, в Иринином случае придется научиться с нею жить. Если быть с собою до конца честной, очень редко бывает, что ее внутреннее убеждение достигает ста процентов. Обычно это девяносто девять целых, девяносто девять сотых. Иногда девятьсот девяносто девять тысячных, но сто процентов – редко. Обычно она успокаивает себя тем, что если неправа, то вышестоящие инстанции исправят ее ошибку, но, когда человек расстрелян, восстановить справедливость довольно трудно. Реабилитируют посмертно, но бедняге от этого будет ни жарко, ни холодно.