Книга Утопающий во лжи 16, страница 39 – Лев Жуковский

И в этих словах, произнесённых её мягким, обволакивающим голосом, мне почудилось нечто большее, чем простое утешение. Словно сама ночь, сам мрак Хайсафа склонились ко мне, шепча на ухо имя того, в чьей деснице держалось моё неопределённое будущее.

Глава 6.1. Странная кислотная пустыня. Сотник Тикас.

Многое мне довелось увидеть за последнюю пару лет, столько, что прежняя моя жизнь, скудная и серая, как кость, обглоданная голодной лесной крысой, теперь казалась чужой, прожитой кем-то другим. Тем, кто умер давно и был забыт даже собственными богами.

А ведь когда-то наём к молодому сотнику Таталему Со виделся мне делом в высшей мере сомнительным. Слухи о нём ползли по тавернам и наёмничьим стоянкам подобно жирным чёрным червям после дождя, и каждый второй из них обещал смерть, а каждый третий, нечто куда худшее, чем смерть. Все-таки демоном не каждого аристократа называют. И не у каждого аристократа в свите ходят полуарахниды, твари, чьего сухого щёлкающего шага любой гоблин с младенчества боится сильнее, чем огня, сильнее, чем голода, сильнее, чем самого хладного дыхания пустоты, что ждёт за порогом мира.

И всё же, будь проклята моя память, если я солгу, более удачного дня в моей жизни не случалось. Судьба, эта старая слепая ткачиха с переломанными пальцами, вплела меня тогда в полотно, сотканное из света и крови, и я благодарен ей за каждый стежок.

Где только не довелось мне побывать под знамёнами двадцать седьмой сотни господина Таталема Со! Под небесами, где звёзды кричат от боли. Над равнинами, где земля стонет и дышит, как раненый зверь. Я видел, как пал мой родной мир Асшор, пал под гнётом инсектоидов, рухнул, словно термитник под сапогом великана, и хитиновые жуки хлынули по его улицам, поедая всё, что когда-то было домом. Я слышал, как кричали те, кого я знал с детства, и крик этот до сих пор приходит ко мне в редкие часы, когда сон осмеливается коснуться моих век. Благо многих из своей родни я таки смог спасти, в отличие от тысяч сожранных заживо.

И кроме родного мира были иные. Дей Тар Акан с его непроходимыми джунглями, в которых жили исчадия, и МаорЗашэ, где бродят ожившие камни. И когда мы шагнули в Артхол, мир, задыхающийся под кислотными облаками, мир изъеденных ржавчиной руин, в которых, словно черви в гнилом плоде, копошились местные гнолы, обезумевшие от голода, я уже не находил в себе ни удивления, ни страха. Я видел технологии куда более чуждые. Видел воздушные корабли, рассекавшие тучи, словно стальные рыбы, видел машины, что говорили человеческими голосами, и башни, что сами выращивали себе оружие.

Всё это меркло, перед одним-единственным фактом, в который я поначалу не смел верить даже сердцем. Мой господин, Таталем Со, оказался настоящим Богом. Не игрой слов. Не льстивым прозвищем, которым храмовники тешат самолюбие старшего жреца. Богом, истинным, вездесущим, дарующим надежду каждому, кто осмелится поверить в него. Дарующим благость, силу и свет, тот самый свет, который исходит от него, как кровь струится из раны, обильно и неудержимо, и каждая капля его насыщала мир смыслом.

На этом фоне даже моё собственное перерождение прошло где-то стороной, незаметно, как тень в сумерках. А ведь о нём я не смел и мечтать. Я, гоблин из забытой деревни, чья мать пела мне колыбельные про то, как нас всех однажды съедят нурглы, я переродился. Кости мои стали крепче стали, а разум острее меча.