Книга Утопающий во лжи 16, страница 37 – Лев Жуковский

Ведь господин не выказывал ни тени недовольства моими действиями. Не было ни кары, ни немилости, ни даже того тяжкого, удушающего взгляда, что обычно следовал за провинившимися. Я не понёс наказания ни за вольные думы свои, ни за непотребные деяния, ни за ту самую неудачу с нашим, по сути, захватом, достойным самого чёрного из демонических преданий. И именно это молчание, терзало меня сильнее любой плети, сильнее чем пытка души. Так молчит лишь палач, что точит топор за дверью, пока приговорённый ещё надеется на помилование.

Со стороны могло почудиться, будто наш Бог относится ко мне, как и прежде. Но я-то знал, знал нутром, той самой древней демонической личиной, что досталась нам, отродьям хаоса, рождённых в чреве Бездны, что это не так, и отношение ко мне изменилось. Ведь, когда я достиг сотого уровня, и не пришёл приказ пройти перерождение, вот тогда сердце моё охватило настоящим морозом. То был знак. Знак столь явный, что глупо было бы его не приметить, и столь страшный, что страшно было поверить.

Ибо счастливчики Тикас и Хапур уже давно прошли своё перерождение, обратившись в хобгоблинов, могучих, плечистых, с глазами, в которых блестела новая, дарованная мощь. Силх и Миртус, те и вовсе обратились в существ, схожих с элементалями света еще сильнее, словно сама лучезарная плоть мироздания просочилась сквозь их жилы. Пусть переродились они лишь в тварей Е ранга, но всё же переродились! А скоро и текхарты достигнут сотых уровней. Не все, нет, но Дэрргеш уж точно, и его восхождение виделось мне неотвратимым, как восход кровавой звезды над пустошами слоев Бездны. И всё это будило в моей душе истовую, гложущую тревогу, что свивалась внутри меня клубком ледяных змей.

Никакие увещевания моей хитрой Леи не могли утешить эту бурю, особенно после того, как она сама переродилась в чистокровную дроу, существо D ранга. Не на сотом уровне, нет, всего лишь на двадцать пятом, но даже это казалось мне насмешкой судьбы. Она стала ещё обворожительнее, кожа её приобрела цвет лунной тени, волосы теперь отливали серебром, а глаза наполнились тёмной, манящей глубиной, что присуща лишь детям подземных бездн. И мне это нравилось, где-то глубоко, в той самой сокровенной части души, куда я и заглядывать-то боялся. Даже сожрать её душу мне более не хотелось, а ведь когда-то это желание билось во мне непрестанно. Но…

Как же я ошибся. Как помутился разум мой от поглощённых душ и очков Системы, как опьянили меня собственные победы, что я посмел усомниться в своём Боге! Сам, по своей воле, выдумал, будто он лишь обманывал всех нас, нарекая темницу воли своим доменом. Сам себя обвёл вокруг гнилого когтя, сам себе сплёл петлю из паутины собственной гордыни и глупости.

Хотя ведь он-то этого никогда не говорил. А ведь и впрямь… но ведь и не опровергал! И в этом молчании было нечто столь же бездонное, как и в том, нынешнем, будто все молчания моего Бога ткались из одной и той же чёрной пряжи.

Да только какая разница теперь, когда даже Себия! Себия, в чьих жилах текла кровь, отягчённая преступлениями, смогла замолить свои грехи, отремонтировав храм и наладив ежедневные службы во славу нашего Бога. Огни горели у алтаря, и дым благовоний восходил под закопчённые своды, и голоса жрецов тянулись в высь, как тонкие паутинные нити надежды. Знать бы ещё, как теперь называть нашего Бога правильно, ведь какое из его имён верное, какое из них истинное, а какое, лишь маска, надетая для смертных?