Книга Утопающий во лжи 14, страница 49 – Лев Жуковский

В седьмом же сознании, ответственном за анализ прошлого, я обдумывал во время своей, чего уж там говорить, жатвы арахнидов превратности Судьбы в плане моей возросшей силы и как это отразилось на способы моей охоты.

Мои сознания давно перестали быть просто отражениями одного «я». Каждое из них превратилось в отдельный инструмент, заточенный под свою задачу. Седьмое сознание, холодное и лишённое эмоций, было моим внутренним хронистом и палачом иллюзий. Именно оно вечно возвращало взор назад, изучая детали, выискивая закономерности, которые другие аспекты моего существа предпочли бы не замечать. Пока тело продолжало охоту, седьмое сознание раскладывало мои прошлые решения по полочкам: когда именно сила перестала быть щитом и стала приманкой, когда привычная охота превратилась в методичное истребление или даже жатву.

Потому как сейчас для меня эти арахниды, да пусть даже Тираны D ранга, не представляли из себя никакой опасности, как это было в мою бытность десятником. Когда мне удалось увеличить свои габариты до шести локтей и к тому же обзавестись крепкой хитиновой бронёй.

Тогда каждый мой выход на охоту был похож на танец на грани гибели. Инсектоиды мира Ссшорс казались чудовищами из кошмаров: глаза, лишённые, казалось, даже разума, хитиновые тела, щёлкающие жвалы, ядовитые клыки, опасность в каждом движении. Сейчас же, когда я вырос, часть меня смотрела на них как на ходячие мешки с Системными очками, облечённые в довольно однообразную оболочку. Они были быстры, смертоносны для обычных воителей, но с той вершины, на которой я стоял, становились всего лишь ресурсом.

Так вот, что мне могли сделать пусть даже тысяча гоблинов селян? Абсолютно ничего.

Мысль прозвучала просто и жестоко. Тысячи гоблинов, с их ломкими костями, хилыми телами, могли лишь утонуть в моём пламени, если бы я этого пожелал. Они были расходным материалом, который Система не замечает, только учитывает в цифровых строчках. Страшнее было другое: когда‑то я сам был не так уж далёк от них.

При этом тот же сотник Оцев уничтожил бы такого наглеца, даже не заметив. Такая вот разница в силе, когда один-единственный воитель, может уничтожать не то что деревни или даже города, он может прекратить существование целого мира.

Сотник Оцев, с его холодным взглядом и привычкой говорить с подчинёнными, как с рабами, а не с живыми существами, был ярким примером бездушной мощи. Для него деревня селян значила меньше, чем трещина в доспехе. Опять-таки теперь, когда я сам подошёл к подобной степени силы, даже большей, мысль о том, что один разъярённый воитель способен превратить мир в руины, перестала казаться чем-то невозможным. Достаточно всего одного неправильного решения, одной вспышки ярости, одного «эксперимента» с энергией, и целый мир, со своими морями, народами, историей, станет очередным безжизненным куском камня в Пустоте.

Кстати, способность моего проклятого божественного копья Врата Вестиала была тому прекрасным подтверждением. Причём тут скорее на первый план выходит целесообразность подобных действий и их выгодность конкретно для себя.

Врата Вестиала были не просто оружием. Они были воплощённой возможностью сказать миру «нет» одним движением руки. Истинная проблема заключалась в том, что чем чаще ты держишь в руках подобную мощь, тем больше начинаешь мыслить категориями разрушения. Там, где другим достаточно было бы подорвать крепость, рука, сжимающая проклятое копьё, по привычке тянется стереть весь регион. Поэтому единственным сдерживающим фактором становилась не мораль, не жалость и не страх, а холодный расчёт. Насколько выгодно разрушить весь мир, если можно аккуратно вытащить из него нужные ресурсы?