Книга Утопающий во лжи 14, страница 48 – Лев Жуковский

Их «вечность» была искусственной, купленной, обременённой условиями и обязанностями. Они жили довольно долго, да. Но жили не собой, а чужой волей. Вечные надзиратели в тюрьме, построенной для других, но в итоге ставшей их собственной. Я смотрел на массовку таких «великих» и понимал, нет, этот путь мне не подходит. Я не собирался становиться ещё одним жрецом на костяном троне, повторяющим одни и те же ритуальные фразы в честь равнодушных богов. Или как Тежар, который ждёт возможности в пыточной насладиться душами невинных, лишь в этом находя успокоение своей неутолимой жажды.

— Видит Система, если мне подвернётся пусть даже незначительный шанс удавить эту тварь, я это обязательно сделаю, древние Боги свидетели моим словам! — зло прорычал я в глубине подземных ярусов мёртвых городов арахнидов, но никто не откликнулся на мои слова, причём я этому был отчасти рад.

Слова разорвали тишину, однако Система не послала ни одной строки мне в ответ, как и древние Боги не снизошли до ответа. В этом молчании было что‑то странно освобождающее. Словно это подтверждало, что я никому на самом деле не нужен.

Да и взывал я к древним Богам скорее в порыве ярости, ощущая ту несправедливость радуги миров, ощущая всю её странность и непостижимую жестокость.

Мироздание всегда любило зрелища, но крайне скупо платило за роль в чужой трагедии. Ведь стоило однажды быть замеченным теми, кто находился над вершинами миров, как твоя судьба переставала принадлежать тебе. Высшие сущности играли в игры, чьего смысла не понимали даже их жрецы, а твоя жизнь становилась лишь фигурой на чёрно‑багровой доске. Дрожь проходила по коже каждый раз, когда я думал, что кто‑то сверху может обратить на меня взгляд. Быть незаметным для богов зачастую куда большее благословение, чем их избранность.

Впрочем, эти мысли кружили только в моём пятом сознании, словно бы на мгновение атакованным кровавым безумием рук демонического Бога. Однако миг прошёл, ярость стихла, но моё желание очистить родной мир Асшор от алчущего страданий Тежара никуда не пропало. Из чего я сделал вывод, что это моё истинное желание, да и словно Свет в этом был со мной согласен, яростно полыхая в моей груди.

Внутри, в том месте, где сосуществовали истинный Свет и прикоснувшаяся ко мне Бездна, вспыхнуло нечто похожее на согласие. Тёплый, но ослепительно жёсткий огонь прошёлся по правой руке, как клинок, раскаляющийся до бела. Это не было слепой ненавистью, ненависть вспыхивает и гаснет, как всполох крови на стали. Это было сродни обету. Упругой, холодной решимости, которая не просит одобрения и не нуждается в свидетелях.

Да так, что древний тоннель, где я находился, не просто был освещён на сотни шагов вокруг, сама каменная порода оплавилась на десяток шагов в диаметре от вспышки моей ярости.

Свет, вырвавшийся из моего тела, был лишён привычной мягкости. В нём появилась примесь чего-то иного, более яростного, более хищного. Потолок дрогнул, камень завыл, в воздухе запахло раскалённым металлом и гарью. Тускло‑чёрные стены, веками пьющие влагу и тьму, поползли, как воск, а затем застыли стеклянным кольцом оплавленной породы вокруг меня. На мгновение я сам стал сердцем небольшой звезды, заключённой в каменный саркофаг. Но это был лишь миг.