Книга Варяг III, страница 66 – Иван Ладыгин

Торгнир медленно обвел взглядом окрестности, и его сердце сжалось от недоброго предчувствия. Он сразу увидел его. Отец, воспользовавшись суматохой боя и всеобщим вниманием, устремленным на холм, скакал во весь опор по старой, разбитой дороге, ведущей на запад. Прямо к Буянборгу. К Лейфу. К сыну, которого он всегда по-настоящему любил…

В груди Торгнира что-то оборвалось с болезненным щелчком. Отец вновь неприятно удивил его… Это горькое и предсказуемое предательство сложилось в последний удар судьбы в этот проклятый день.

— Взять его. — тихо приказал он, указывая окровавленным мечом на удаляющуюся фигуру. — Живым. Какой-никакой, но все-таки это мой отец… Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить, зачем он так со мной?

Несколько всадников ринулись в погоню. Торгнир холодно наблюдал, как они удаляются.

Он медленно вложил меч в ножны. Затем спустился к своему мертвому коню, безвольно распластавшемуся на земле. Он положил руку на его теплый бок.

— Ну, что за день-то сегодня такой, а? — горько, почти беззвучно пробормотал он себе под нос, глядя на стекленеющие глаза животного. — Боги явно решили поиметь меня во всех позах… Сначала пепел, потом стрелы, потом старики-герои, а теперь вот и родной отец-предатель. Интересно, что еще они припасли для меня?

Он остался стоять среди дыма, взирая на тлеющие угли Гранборга. Он слушал, как его воины с почетом хоронят героев, которых они только что убили. Над полем боя уже начинали кружить первые вороны. Их карканье было похоже на насмешку. Великий пир для Вальхаллы, устроенный его руками, только начинался. А он чувствовал себя не великим ярлом, а всего лишь распорядителем на чужом празднике… Причем, скверным распорядителем…

Бархатная ночь отступила перед натиском рассвета, а затем и вовсе исчезла в ярких лучах полуденного солнца. Впервые, по собственному желанию, я спал так долго…

Сознание всплывало из глубин беспамятства, как топленое сало на поверхность остывающей похлебки — медленно, тяжело, но неотвратимо.

Тело отзывалось на этот процесс приятной тяжестью — каждая клеточка помнила и веселый, оглушительный пир, и пляску огненных факелов, и последующую брачную ночь…

Особенно — ночь…

Она стала для нас с Астрид настоящим падением в котёл страсти, где не было никаких условностей, никаких табу, никаких недомолвок… Мы варились в нем до тех пор, пока не стали единым целым — вытяжкой спрессованной любви. Сколько всего нового я узнал о себе в эту ночь! Сколько всего я узнал о Ней! И это было прекрасно!

Я лежал несколько долгих минут, прислушиваясь к ритму нашего с ней дыхания — к его тихой, интимной музыке. Ноздри щекотал запах ее тела, аромат дымка и мёда из свадебного кубка, что мы с собой прихватили.

Потом я, преодолевая приятную слабость в мышцах, повернул голову.

Астрид спала, повернувшись ко мне, одна рука была изящно подложена под щеку, другая — лежала на моей половине ложа, будто и во сне, на ощупь, она искала опоры и защиты. Рыжие волосы раскинулись по оленьей шкуре настоящим рассветным пожаром, затмевая бледный жиденький свет, что робко просачивался сквозь щели в дубовых ставнях. На ее лице застыло выражение детской, безмятежной чистоты. Сейчас она казалась мне воплощенной сагой о женской красоте и покое.